Сьюзен Эйшейд – Госпожа Смерть. История Марии Мандель, самой жестокой надзирательницы Аушвица (страница 47)

– Верховный национальный трибунал, я узнаю обвиняемую Марию Мандель! Обвиняемая Мария Мандель – это дьявол в человеческом обличье! Когда она правила лагерем, мы думали, что для нас наступил конец света!¹¹

Прессу также завораживали пикантные подробности о моральном образе жизни обвиняемых женщин; чем пикантнее, тем лучше. «Они рассказывали о пьяных оргиях и моральном упадке, царившем у Мандель… Но наглость не покидает ее. Она пожимает плечами и зевает каждый раз, когда слышит, как свидетели упоминают ее имя»¹², – пишет газета.

Также были опубликованы перефразированные описания конкретных свидетельских показаний. После того как один из обвинителей спросил, утверждает ли Мандель, что она не била заключенных женщин, Мандель ответила:

– Я признаю, что время от времени я била одну из них по лицу.

Когда прокурор возразил, что выслушивал показания о том, как в результате таких «пощечин» ломались челюсти, Мария ответила:

– Я такого не припоминаю. Я била их, когда заключенные женщины воровали друг у друга.

– Имели ли вы право их бить? – спросил прокурор.

После долгой паузы, твердым и расстроенным голосом Мария Мандель ответила:

– Нет¹³.

По мере того как накал свидетельских показаний нарастал, а серьезность и широта обвинений, особенно в отношении отборов на смерть, становились очевидными, несколько репортеров заметили, как изменилось поведение Марии¹⁴. Наружу начали выходить ее переживания, она перестала казаться высокомерной, больше не улыбалась и не болтала в перерывах. Когда она заявляла о своей невиновности, ее голос дрожал¹⁵.

Когда Рымарь советовался с Марией между дачами показаний, она яростно перебивала его:

– Да, я била, потому что женщины дерзили. Я подписывала списки обреченных на смерть и списки для врачебных экспериментов, но это была всего лишь чистая формальность¹⁶.

После того как показания свидетелей закончились, Мандель попросила обратиться к суду. Она встала и поправила волосы, после чего пробралась к микрофону. «На вопрос прокурора, признает ли она себя виновной, она ответила, что абсолютно невиновна. После ее ответа зал суда разразился громким смехом»¹⁷, – пишет газета.

И снова то, что Мандель подписала список гречанок, отправленных на смерть, привлекло внимание общественности. Несколько газет отметили, что Мария «смертельно побледнела» и дрожащим голосом призналась, что поставила свою подпись под списком¹⁸.

Одна из газетных статей, озаглавленная «С нашей точки зрения», наиболее остро раскрывает эмоциональное и психологическое состояние, которые оказал судебный процесс на уцелевших узников. Большинство из них и представить себе не могли, что однажды окажутся в зале суда, где будут судить палачей из Аушвица. Во многих случаях подсудимые убивали членов семьи уцелевшего, его друзей или лично пытали их самих. Даже несмотря на охрану в суде и заключение подсудимых в камеры с усиленной охраной, уцелевшие испытывали чувство «жуткого ужаса».

Несколько сторонних наблюдателей заметили, что свидетелям было трудно говорить объективно и не поддаваться излишнему волнению или эмоциям. Большинство из них старались подавить свои переживания и говорить спокойно. Лишь немногие из них могли смотреть на скамью подсудимых.

Одна из свидетельниц рассказала о матери, которая потеряла рассудок после убийства ее ребенка, и адвокат Мандель стал настойчиво допытываться, попросив свидетельницу объяснить, почему мать сошла с ума. В этот момент свидетельница выглядела озадаченной и попросила его уточнить вопрос:

– Мать сошла с ума, потому что они убили ее ребенка, это понятно?

Хотя адвокат поблагодарил ее за показания, было очевидно, что он не принял это объяснение. Один из бывших заключенных наклонился к другому:

– И вправду можно сойти с ума. Чего ему надо-то?¹⁹

Глава 89

Проблема женского оркестра

По мере того как судебное разбирательство подходило к концу, на теле Марии проявлялись признаки стресса, который она пыталась скрыть на публике. Мучимая периодическими головными болями, она также жаловалась тюремному врачу на проблемы с глазами («не видит»¹). Иногда Мария все еще давала показания, держась прямо и отвечая с высокомерием, наглостью и самоуверенностью. Однако все чаще, когда она была взволнована, расстроена или эмоционально тронута, на ее коже появлялись характерные красные пятна, выдававшие ее внутреннее смятение².

Одна бывшая заключенная, которая тесно общалась с Мандель в лагере, отметила, что во время суда она выглядела отчужденной.

– Она очень нервничала, что было видно по пятнам на шее. Они выдавали ее неуверенность. Своей позой она пыталась изобразить мужественное лицо, иногда можно было увидеть, как она заново выпрямляется. Она сохраняла контроль над своими высказываниями, была очень немногословна, говорила: «Я была офицером, это был мой долг»³.

Мария часто предпочитала оставаться на скамье подсудимых во время перерывов, а не переходить в комнату для задержанных, как это делали другие обвиняемые. Именно во время одного из таких перерывов Мария в очередной раз столкнулась лицом к лицу с некоторыми женщинами из своего оркестра.

Три бывшие участницы ансамбля присутствовали на суде и в какой-то момент попытались поговорить с Мандель. Женщины жаждали от Марии признания: признания их места в оркестре, признания их человечности и признания той роли, которую они когда-то играли в ее жизни, а она – в их.

Визия, скрипачка, помимо того, что сама подверглась гонениям, потеряла во время войны семью и «не могла совладать со своей ненавистью». Пятьдесят семь лет спустя Зофия Циковяк, близкая подруга Визии, ярко вспоминала эту сцену.

Во время перерыва заключенных вывели куда-то в соседнюю комнату, а Мандель осталась на скамье подсудимых. Визия оказалась в состоянии какого-то транса: она громко обращалась к ней, а я пыталась ее удержать от этого. Ей удалось добраться до входа для прессы. Кто-то услышал, что она говорит, или услышал, как я пытаюсь ее остановить, заинтересовался и пропустил нас туда, где сидела пресса.

Они договорились с охранником, чтобы нам разрешили подойти ближе [примерно на пару метров от Мандель], и Визия сказала мне:

– Спроси ее! Спроси ее!

– О чем я должна ее спросить? – ответила я.

– Узнает ли она нас.

Я подумала, что могу задать такой вопрос. Поэтому я тихо спросила по-немецки. Затем повторила вопрос. Мария никак не отреагировала.

– Спроси ее еще раз!!! – твердила Визия. Я спросила.

Потом Визия заметила, что я обращаюсь к Мандель, используя слово «фрау». Визия заговорила со мной на повышенных тонах:

– Что ты ей говоришь??! Говори с ней так, как она называла нас!

Я не могла – я не знала такого немецкого слова [нецензурное выражение, которое Мандель использовала в лагерях для обращения к женщинам]. Поэтому я ответила:

– Визия, успокойся!

Я видела, что сейчас произойдет, и не хотела истерики – истерика и так уже возникла, когда одна из заключенных женщин начала кричать, и судья предупредил, что удалит нас всех из зала суда. Поэтому я повторила вопрос. Один из журналистов повторил вопрос, и Мандель повернулась к нам и бросила на нас взгляд.

И больше она не отворачивала от нас голову; она просто то ли смотрела, то ли пялилась на нас. По характерным пятнам, которые проступили у нее на шее, мы поняли, что она нас узнала. Я обратила на них внимание, потому что в лагере такое тоже случалось. Итак, пятна. Да, она узнала нас, узнала… Но не произнесла ни слова. Тогда Визия продолжила напирать:

– Скажи ей!

И вот я говорю:

– Мы были в оркестре! Вы очень часто к нам приходили.

Молчание.

Но все это время она не отворачивала голову; она продолжала смотреть на нас, но не произносила ни слова. Визия уже потеряла самообладание, она начала тянуться ко мне. Я поняла, что сейчас произойдет, попросила помощи у находившихся там мужчин, и мы вывели Визию.

Это была моя последняя встреча с Мандель⁴.

Эти смелые женщины бросили вызов Мандель, заставили ее признать их, посмотреть прямо в их лица и узреть их человечность. Возможно, именно в этот момент Мария действительно начала заново обдумывать свой выбор. Ведь если эти женщины действительно были людьми, то и все остальные заключенные, которых она избивала, пытала или убивала, тоже были людьми. А раз так, то она заслуживала того, чтобы заплатить за это своей жизнью.

Глава 90

Прения сторон

Неужели мы не можем хоть на минуту забыть обо всей ненависти и неприязни и подняться над ее преступлениями? Разве мы не можем понять, что эта деревенская девушка, дочь сапожника, которая долгое время была служанкой и горничной, которая получила должность через своего дядю, прошла через гитлеровскую школу, прыгая по лагерям, потому что началась война, – [разве мы не можем понять], что она была рабом системы, психопаткой, крайне больным человеком?

На девятнадцатый день процесса Станислав Рымарь вышел на трибуну, чтобы представить свои заключительные аргументы в защиту Марии Мандель. В начале выступления Рымарь подтвердил, что выступает защитником Марии по назначению трибунала и что прежде чем он поговорил с Мандель в первый раз, он «хотел убедиться, что знает о ее деяниях и понимает, против чего он должен ее защищать»².

Рымарь правильно определил обвинения в участии Мандель в отборах как самые тяжкие. Он подчеркнул, что, по словам Мандель, врачи явно были главными, но заверил суд, что тем не менее «Мандель [ответит за свои преступления]»³.