Сьюзан Даррадж – Позади вас – море (страница 34)
С палестинскими властями общаться было проще. Стоило ему заверить, что он оплатит налог, как те провозгласили:
– Ахлян ва сахлян![43]
И все подписали.
На Амаль они с Джероном не давили. Конечно, уже два месяца прошло, но от кесарева, тем более экстренного, быстро не оправишься.
– Когда вернешься, она поможет тебе убраться в доме, – пообещал зять, напомнив, что это тоже часть его ваджиба: убраться в доме, привести в порядок бумаги, все продать.
– Я могу… могу поехать с тобой, – предложил Джерон. – Если нужна поддержка.
И Маркус не впервые поблагодарил бога за то, что сестра вышла за этого парня. И пусть ей пришлось порвать с отцом, оно того стоило.
– Огромное спасибо за предложение, очень ценю, но ты нужнее здесь. К тому же кто знает, с чем мне там придется разбираться.
Он купил билет до Тель-Авива и обратно. Сержант дал ему две недели отпуска.
– Мои соболезнования. Вы были близки с отцом?
– Не особенно.
Когда мама рассказывала, как ей в детстве жилось «дома», Маркус не мог себе этого представить. Например, воду ей приходилось таскать из колодца. Когда он был маленький, мама за какие-то бешеные деньги оборудовала им фальшивый колодец на лужайке. А внутри этой чертовой штуки посадила живые цветы.
– Маркус, – говорила она, – я помню, как жила в своей первой американской квартире. На Истерн-авеню. Никак не могла поверить, что вода льется прямо из крана. Вечно боялась, что она закончится, на всякий случай наполняла банки, ведра и судочки. А она все текла.
Маркус понимал, что «мы росли в бедности» от других людей означает совсем не ту бедность, в которой выросли его родители. Им досталась бедность босоногая. Голодная. Умирающая от поноса, как мамина годовалая сестренка Амаль.
Эта бедность летом спала на крыше. Водила детей на мессу по очереди, так как обуви на всех не хватало. Заваривала чай из сорняков.
В аэропорту имени Бен Гуриона Маркуса отвели в специальную комнату; сидя там, он думал о похороненной в Америке маме. Получалось, она не проведет загробную жизнь с баба́, который, обложенный льдом, лежит сейчас в ангаре.
Он сидел на стуле у стены, смотрел по сторонам, наблюдал за охранниками с автоматами на плечах. Совсем мальчишки. У одного коркой румянца пламенеют на щеках и подбородке прыщи.
Один раз он спросил, с чем связана задержка, а ему ответили: «Посидите». Он подчинился правилам. Понимал, что происходят. Они пытаются его вымотать. Чтобы показать, кто тут главный.
Надо ждать.
Мама перед смертью просила, если получится, купить для нее участок в восточной части кладбища, чтобы над ее могилой вставало солнце. Так он и сделал. Она не переживала, что будет похоронена в Америке. Нет, мама приняла американскую жизнь и находила в ней множество маленьких радостей. Например, магазин «Все за доллар», где она покупала все – от рабочих перчаток до сушеной фасоли. Скидочные купоны, которыми она обменивалась с соседями: ирландцами, пуэрториканцами и чернокожими. Духи Elizabeth Taylor Passion и помада Wet-n-Wild за 99 центов. Если не возлагать слишком уж больших надежд, жить в этой стране можно совсем неплохо.
А вот бабá. Что ж…
– Маркус Саламе? – окликнул прыщавый охранник, помахав у него перед носом бумагами.
– Я.
Маркус встал, взял чемоданчик и пошел за ним.
– Есть проблема. Ты не можешь похоронить свой отец в Израиль, – сообщил пацан. Маркус был готов поклясться, что в тоне его сквозило злорадство. – Не имеешь разрешения.
Маркус пристально посмотрел на него. Пацан встретился с ним взглядом, и Маркус не отвел глаза. Улыбнулся.
– У меня на руках все документы. С апостилями.
– Нет апостилей.
– Придется вам назвать мне настоящую причину. Похоронное бюро уладило все вопросы, у меня есть на руках бумага, что все в порядке.
Прежде чем передать бумагу пареньку, он демонстративно ее сфотографировал.
– Присядь, пожалуйста. Я сейчас вернусь.
Эту тактику Маркус тоже знал. Та женщина, Рита, дала ему свой контакт в «Ватсапе», и он отправил ей сообщение: «Всё еще в аэропорту. Задержка».
«Понятно, – написала она в ответ. – Это всегда долго. Позвони, когда выйдешь из аэропорта».
Его вызывали еще несколько раз, потом опять просили подождать. Снова и снова. Через четыре часа Маркус стал требовать, чтобы ему дали проверить, держат ли тело в холоде. Через десять часов, осознав, что проведет в проклятом пластиковом кресле всю ночь, он написал Рите: «Всё еще здесь» – и выключил телефон, чтобы аккумулятор не разряжался. Молодая женщина показала ему автомат, и он всю ночь пил черный кофе, чтобы не уснуть.
Только рано утром ему вместе с телом позволили въехать в Израиль.
– Теперь можем поставить вам печать о въезде, – сказал ему солдат.
Свеженький такой, явно хорошо выспался и успел побриться.
У Маркуса лицо зудело от щетины. А спина разболелась от сидения в неудобном кресле.
Он молча забрал у охраны документы.
– Наверно, не очень удобно было спать, – усмехнулся пацан.
– Я не спал, – спокойно ответил Маркус. – Как вам прекрасно известно.
– Совсем? – уточнил парень.
Маркус вздохнул. Он не за себя волновался, а за баба́, боялся, что тело растает в жарком помещении. Отец умер уже шесть дней назад. Бальзамирование могло отсрочить неизбежное лишь на время. И даже гроб не откроешь, чтобы проверить, все ли в порядке, его перед поездкой накрепко запечатали. Старик не разговаривал с Маркусом пять лет. А теперь он не спит из страха, что не сможет выполнить свой ваджиб и что его несчастный отец, не видавший Палестину более пятидесяти лет, разложится, не успев вернуться домой.
Пацан все ухмылялся, и Маркус смерил его взглядом.
– Мне доводилось не спать по нескольку суток. Ваш теплый прием меня не задел.
Солдат вспыхнул и выпрямился, потом схватился за автомат, но Маркус лишь усмехнулся. Может принимать грозный вид сколько угодно, он-то видит, что оружие на предохранителе.
Выходя из аэропорта, он включил телефон и отправил сообщение Рите.
«Посылаю такси, – ответила она. – Альхамдулилля а-саляматак».
«Адрес у него есть?» – устало набрал Маркус.
«У нас тут нет адресов, – коротко ответила она. – Я велела ему привезти вас к Дар Саламе».
Въезжать в Израиль позволяли далеко не всем таксистам, Маркусу сказали, ему крупно повезло, что у Абу Шарифа есть разрешение и в его грузовик влезет гроб. Он был другом чьего-то сына и согласился выстоять необходимое время на всех КПП.
Первое, что Абу Шариф, мужчина с толстой бычьей шеей, сказал Маркусу в аэропорту, – это «Салямит расак» в связи со смертью его отца. Второе, что у него забавный арабский.
– Говоришь, как мой дедушка, – засмеялся он.
– Как это? – У Маркуса от усталости раскалывалась голова.
– Некоторые словечки сейчас используют только старики.
Что ж, неудивительно. По-арабски он говорил только с родителями. Со старшими родственниками. А прочесть не мог ни слова, только нацарапать свое имя, по памяти воспроизводя крючки и скобочки. Син, последняя буква, словно обнимала все остальные.
– Знаешь Риту? – спросил Маркус Абу Шарифа.
– Хабиби, Риту все знают.
– Поможешь мне найти ее там, на месте? Она вроде должна подсобить с организацией.
– Она сама тебя найдет. Не бери в голову.
Маркус устроился на сиденье и, временами отрубаясь от усталости, стал смотреть, как за окном проплывают зеленые холмы и коричневая дорога. Когда он просыпался, Абу Шариф гладил его по плечу и приговаривал:
– Спи, брат. Знаю, тебе нелегко пришлось. Спи. Все хорошо.
Она, словно генерал, стояла у входа в дом, на взгляд Маркуса, больше похожий на крепость. Он раз видел его на фотографии – черно-белом снимке, где подросток-бабá с прической, как у Траволты, ухмыляясь, сидел на каменном выступе с матерью, братьями и сестрами. Долговязый загорелый бабá был одет в поношенный светлый костюм. Радостно улыбался, демонстрируя белые зубы, а толстые брови сердито хмурил.
И все же он улыбался; получалось, когда-то давным-давно, в далекой-далекой стране, он был счастлив.
Грузовик осторожно подползал к стройной молодой женщине. Маркус же отчего-то вдруг разозлился на то, как неудачно сложилась отцовская жизнь. Все свои мечты – а они ведь наверняка у него были – старик растратил на ярость по самым дурацким поводам: дети слишком громко играют в «Саймон говорит», еда подгорела, неожиданно принесли новый счет.