Сьюзан Даррадж – Позади вас – море (страница 12)
Говорил, в Америке нельзя швыряться деньгами, нужно вкалывать и копить на будущее, еще и сердился, будто она предлагала какие-то глупости. Нужно всего лишь пореже улыбаться, и дело с концом.
Родителям Юсеф понравился; правда, бабá огорчался, что он не слишком разговорчив.
– Сидит тихо, как мышка. Ты ему скажи, надо быть пообщительнее.
– Просто он интроверт.
– Слишком уж он серьезный.
– Бабá, отстань от Юсефа. Он хороший парень.
– И одевается слишком серьезно. Всегда в темном.
– Теперь у него есть фиолетовая рубашка, – отшутилась она. – Я подарила на Рождество.
Когда родился Эдди, муж переменился. Стал еще мрачнее. Рания тогда решила уйти на полставки, чтобы проводить больше времени с ребенком, этим он и объяснял свое дурное настроение.
– Я просто беспокоюсь из-за денег.
– Зато мы отлично экономим на детском садике. Я бы всю зарплату за него отдавала.
– Знаю. Ты огромную работу делаешь. Невероятная мама, – постоянно повторял он.
Но как только стало ясно, что Эдди отстает в развитии, она перестала быть невероятной матерью.
– Ему уже пора буквы знать. А он даже карандаш правильно держать не умеет. Чем ты с ним целыми днями занимаешься?
И даже то, что Эдди официально поставили диагноз, не изменило его скептического отношения к ее материнским талантам.
– Теперь вся семья узнает, что мой сын… неполноценный, – с горечью бросил он, когда им объявили, что Эдди лучше еще на год остаться в детском саду.
В его устах это прозвучало как «неизлечимо больной». Юсеф вел себя так, будто судьба сыграла с ним злую шутку. Рания постоянно напоминала ему, что на самом деле Эдди очень умный, и пускай учиться ему будет сложнее, чем другим детям, но ничего невозможного в этом нет. Но это не помогало, от раздражения Юсеф раздувался, как воздушный шар, и вот она уже прыгала вокруг него на цыпочках, чтобы не разозлить еще больше. А однажды, вешая в шкаф его рубашки и скатывая разноцветные носки, вдруг подумала с ужасом: а что, если бы Эдди родился с серьезными отклонениями? С синдромом Дауна или ДЦП? Во что бы тогда превратился ее брак? Точного ответа на этот вопрос у нее не было, но отчего-то она не сомневалась, что осталась бы с бедой один на один.
На встречу в школе Юсеф не явился.
– Это очень настораживает, – заявила Самира Авада, эсквайр, сверля Ранию взглядом.
Она правда пыталась. Но как было объяснить Самире Авада, эсквайру, что муж не одобрил ее выбор адвоката?
– Знаю я ее… Развелась с мужем и теперь живет с каким-то американцем. Даже ребенка завели, а сами не женаты.
– Оу. – Рания замолчала, обдумывая новую информацию. Самира казалась такой сдержанной, даже закрытой, может, как раз потому, что Рания была арабкой. – Даже если так, какая разница? Адвокат она отличный.
– Мне она не нравится.
– Ты ее не знаешь, – рассердившись, отрезала Рания.
Да как он смеет сначала все на нее сваливать, а потом критиковать? Юсеф злобно зыркнул на нее, она же спокойно добавила:
– Раз уж этим делом занимаюсь я, просто доверься мне.
А что еще она могла сделать?
Утром он вообще заявил, что именно она несет всю ответственность за Эдди.
– Ты же сама работу бросила, даже на полставки, чтобы заниматься ребенком. Так что давай уж я буду решать внешние проблемы, а ты внутренние.
Рания знала, ее родители тоже так жили, но почему-то ей казалось, что у них все было устроено по-другому. Мама в своих деревянных башмаках готовила обед, развозила пятерых детей по школам и кружкам на старенькой колымаге, убирала в доме и одна ходила на родительские собрания. Бабá вставал до рассвета, заводил грузовичок и гнал в университетский кампус, где до десяти утра продавал сэндвичи с яйцом, с десяти до двух – хот-доги и стейки, а с двух до четырех – кофе и бублики. Потом он, совершенно разбитый, возвращался домой, а мама терпеливо и аккуратно собирала его заново – наливала чай, массировала виски, обнимала за плечи, пока он дремал в кресле перед ужином. Поев, бабá готов был играть в таулю и смотреть «Джеопарди». А в девять уже крепко спал в комнате с наглухо занавешенными окнами. Так было по будням. Но в субботу и воскресенье бабá принадлежал семье – вытирал пыль, пылесосил, подстригал газон, ходил вместе с мамой за продуктами. Закупались они в том же супермаркете, где отец брал мясо и хлеб для работы. По воскресеньям, даже в холодную погоду, мама потягивала кофе, бабá жарил на веранде стейки, а соседи смотрели на них из окон и качали головами. Да, в семье родителей тоже существовало разделение обязанностей, но без таких жестких рамок.
Учитель на встрече расписывал, как у Эдди «хромает социализация». Ранию от его речей охватывало отчаяние. Затем вмешалась директор и окончательно ее добила:
– Конечно, снова оставить Эдди в детском саду не самое лучшее решение. Вот почему нам кажется, что наша школа просто не подходит ребенку с такими особыми потребностями.
– Вы хотите его выгнать? – ахнула Рания.
Но Самира сжала ей руку, а затем обратилась к директору, прося объяснить, как это ограниченные ресурсы школы мешают педагогическому составу помочь Эдди добиться успеха. На что директор выложила на стол список других школ округа, «где потребности Эдди смогут удовлетворить лучше».
Рания в панике обернулась к адвокату.
Самира Авада, эсквайр, улыбалась.
Директор закончила свою речь, но Самира даже не шевельнулась, чтобы взять со стола список школ.
– Нам с вами обеим прекрасно известно, что ничего выдающегося Эдди не требуется. Только лишь то, на что он имеет право по закону, – холодно бросила она.
– На самом деле…
– Я не закончила.
Умей лед говорить, его голос звучал бы точно так же, как голос Самиры Авада, эсквайра, когда она хотела кого-то осадить.
Всех даже слегка передернуло.
– Видите ли, – продолжила Самира Авада, эсквайр, – у директора нет права решать, что, несмотря на горячее желание, он все же не в состоянии удовлетворить потребности одного из учеников. Как я понимаю, именно это вы сейчас и пытались нам сказать. Позвольте вам напомнить, что вы
Вот и все. На этом они стушевались.
Рания понимала, что ей еще не раз придется ходить на встречи, но в целом все было кончено. Ведь если они будут стоять на своем, объяснила Самира Авада, эсквайр, округу придется оплатить Эдди очень дорогостоящее обучение в частной школе, которая принимает учеников, испытывающих трудности в учебе.
Рания села в машину и откинулась на спинку сиденья. Потом развернулась и изо всех сил ударила кулаком по подголовнику пассажирского сиденья. Забирать Эдди из садика она ехала с широкой улыбкой на лице. Давно уже будущее не представлялось ей в таком розовом свете. Теперь ее сын перейдет в первый класс и получит все, что ему необходимо. Эдди по дороге домой пересказывал ей историю про гусениц, которую им читали в детском саду.
– У нас тоже есть гусеницы.
– Конечно, мы же часто с тобой видим их во дворе.
– На крыльце. И на моих качелях.
– Тебе они нравятся?
– Обожаю их. Хочу забрать одну домой.
– Хорошо, хабиби. Мы построим ей симпатичный домик.
Вечером в сети появились новые подробности. Афина из Палестины победно сообщила, что собирается выложить у себя в блоге видео, которое сняла еще одна соседка Раши. Хештег опять завирусился, разнося по всему миру новый кусочек этого пазла.
Рания смотрела новый ролик очень внимательно. В шестидесятичетырехсекундном видео, которое сняла женщина из дома напротив, было отлично видно, как братья вытаскивают Рашу из машины и волокут в дом. Девушка кричала, но брат закрыл ей рот рукой, а потом дверь за ними захлопнулась. За стеклом мелькнуло нечеткое лицо – какой-то мужчина задернул шторы. В доме снова закричали, но вскоре крик оборвался.
– Что они делают? – спросил голос за кадром.
– Господь, смилуйся над ней, – пробормотал другой.
В шесть позвонил бабá спросить, видела ли Рания ролик.
– Соседи говорят, будет эксгумация тела. Что сказал Юсеф?
– Он еще не приехал с работы. Сначала я сообщу ему хорошие новости про Эдди.
Когда Юсеф вернулся, Рания рассказала ему, как прошла встреча, он довольно кивнул. Но стоило ей показать ему видео, как его настроение изменилось.
– Что за черт? – начал он орать, даже не досмотрев ролик.
Рания никогда еще не видела, чтобы он настолько терял самообладание.
– Хабиби, возможно, они правда это сделали. Подумай об этом. Может, они что-то говорили?
– Не делали они ничего! Я их знаю. Я с этими людьми вырос. Твой брат мог бы так поступить? – разъярился он.
– Нет, конечно.