Сюсаку Эндо – Самурай (страница 15)

Так или иначе, меня этот результат обрадовал. Отслужив мессу и убрав в шкаф ризу и потир, я поспешил к японцам, все еще слонявшимся в коридоре.

– Ну как? Вы хотели бы знать, какой глубокий смысл заключается в мессе?

Среди них оказался тот самый купец с желтыми зубами, который несколько дней назад, встретив меня на палубе, умолял выхлопотать для него привилегию торговать в Новой Испании. Он ответил с легкой улыбкой:

– Господин переводчик, мы готовы принять все что угодно, лишь бы это пошло нам на пользу. Не вижу ничего дурного, если в этом плавании мы что-нибудь узнаем о христианском учении.

Я невольно улыбнулся, услышав такой прямой ответ. Ответ в японском стиле, но уж чересчур откровенный. Еще больше заискивая передо мной, купцы просили, чтобы я и дальше рассказывал о жизни Христа.

Не будет ничего плохого, если они узнают о христианстве. Мне думается, ответ желтозубого очень хорошо продемонстрировал отношение японцев к религии. За годы, прожитые в Японии, я наглядно убедился, что в религии японцы ищут исключительно мирские блага. Можно даже сказать, что вера служит им для получения этих самых мирских благ. Чтобы избежать болезней и стихийных бедствий, они поклоняются синтоистским и буддийским богам. Феодалы, мечтая о военных победах, обещают пожертвования синтоистским святилищам и буддийским храмам. Буддийские монахи, зная об этом, заставляют свою паству поклоняться статуе демона Якуси Нёрай[39], якобы исцеляющего людей лучше всякого лекарства; никого японцы не почитают так, как его. Они просят не только защиты от болезней и стихийных бедствий. Существует множество еретических учений, обещающих преумножение богатства и сохранение имущества, и недостатка в последователях у них нет.

Японцы ждут от религии только земных благ. Наблюдая за ними, я пришел к мысли, что в этой стране никогда не появится настоящая, подобная христианству, религия, смысл которой в вечной жизни и спасении души. Между их верованиями и тем, что мы, христиане, называем верой, лежит глубокая пропасть. Но клин клином вышибают – придется воспользоваться этим методом. Раз японцы ждут от религии житейских выгод, важно разобраться, как привести их мирские желания в согласие со Словом Божиим. У иезуитов какое-то время это получалось. Продемонстрировав феодалам ружья, то есть иное, чем у японцев, новое оружие, и разные диковины, привезенные из южных морей, взамен они получили разрешение благовествовать о Христе. Но потом наделали много такого, что вызвало у японцев возмущение. Стали разрушать боготворимые японцами синтоистские и буддийские храмы, пользуясь слабостью воюющих между собой феодалов, создавали маленькие колонии-поселения, чтобы обеспечить себе особые права.

Перед отплытием из Японии я написал несколько писем. Своему дяде дону Диего Кабальеро Молине, отцу дону Диего де Кабрере и настоятелю монастыря Святого Франциска в Севилье. Сообщил, что на пути из Новой Испании, возможно, заеду с японцами в Севилью. Я просил их, если это случится, устроить самое великолепное и яркое представление, какое только можно, чтобы показать испанцам, что слава и величие Господа достигли маленькой страны на Востоке. Японцы для жителей Севильи – зрелище столь диковинное, что даже сравнить не с чем, и, конечно, можно предположить, что посмотреть на них соберется немало народу, но надо, чтобы эффект от этого был максимальный. Это послужит славе Господа нашего и распространению Его учения в Японии, писал я. Чтобы письма дошли быстрее, я собирался отправить их из Акапулько специальным конным экипажем до Веракруса, а оттуда срочной почтой – в Севилью.

Вчера, когда мы закончили учить нужные фразы и слова, я снова стал рассказывать собравшимся в большой каюте японцам о жизни Иисуса.

– Вера твоя спасла тебя! – Я вдохновенно рисовал картины исцеления Господом страждущих в Галилее: как хромые пошли, слепые прозрели, телеса прокаженных очистились. Я смотрел на лица японцев и видел – они потрясены. Я знал, что от религии они всегда ждут и исцеления от болезней, и специально выбрал из Писания рассказ о чудесах.

– Однако сила Господня исцеляет не только тела, но и души.

Этими словами я закончил сегодняшнюю беседу. Кажется, она прошла удачно. Но, честно говоря, все еще впереди. Предстоит пройти долгий путь. Почему? По своему многолетнему опыту я знаю, что японцев можно привлечь рассказами о чудесах или их собственных прегрешениях, но как только заводишь речь о воскрешении, составляющем суть христианства, или о любви, требующей от человека полного самопожертвования, на их лицах тут же возникает недоуменное непонимание.

Во время ужина капитан Монтаньо сообщил, что давление падает и с юга нас медленно, но верно догоняет шторм, которого все так боялись. Я и сам заметил, что уже после полудня волны стали намного выше; море, которое вчера было красивого темно-синего цвета, постепенно налилось холодным свинцом; сталкивающиеся водяные валы оскаливались белыми клыками и, вздымая тучи брызг на носу, перекатывались на палубу. Чтобы вывести корабль из штормовой полосы, заявил капитан, круто берем право руля.

К полуночи шторм почти настиг нас. Поначалу качка была не такой уж сильной; я сидел в каюте, которую мы делили с помощником капитана Контрерасом, и писал дневник. Контрерас со всей испанской командой и японскими матросами поднялись на палубу и, привязавшись, ждали штормовой атаки. Корабль раскачивало все сильнее. Свеча с громким стуком свалилась со стола, из шкафа посыпались книги. В тревоге я выскочил из каюты и устремился на палубу, но едва поставил ногу на ступеньку трапа, как корабль, получив страшный удар, резко накренился. Я свалился с трапа. Это была первая огромная волна, обрушившаяся на нас.

Поток воды хлынул на меня по трапу. Я попытался подняться, но вода сбила меня с ног. Лишившись четок, которые были у меня за поясом, я пополз по залитому полу, добрался до стены и кое-как сумел принять вертикальное положение. Боковая качка была ужасная. Вода, похоже, добралась до большой каюты, из которой неслись громкие крики; толкая друг друга, оттуда выскочило человек десять. «Не выходите на палубу!» – кричал я в темноте. Окажись они там, огромные волны, перекатывавшие через борт, тут же смыли бы их за борт – ведь они не привязались спасательными тросами.

На мой голос из каюты с мечом в руках выбежал Тародзаэмон Танака. Я крикнул, чтобы он загнал купцов обратно в помещение. Танака обнажил меч и стал орать на купцов, валом валивших к трапу. Они остановились и попятились назад.

К бортовой качке добавилась килевая, я старался изо всех сил удержаться у стены. С палубы, точно залп орудий, раздавался грохот обрушивающихся на нее волн; внутри корабля с шумом перекатывались вещи, без остановки вопили люди. Я захотел вернуться в каюту, но не смог сделать и шага. Тогда я встал на четвереньки, как собака, и доковылял по залитому водой коридору до своей каюты. С трудом открыл дверь, и мне под ноги покатились вывалившиеся из шкафов вещи. Я лег и схватился за прибитую к стене скобу, чтобы удержаться. Когда корабль заваливался набок, вещи, которые еще оставались в шкафах, скользили то влево, то вправо. Так продолжалось до утра. К рассвету на корабле наконец все стихло, качка на какое-то время немного улеглась.

Когда в окно заглянули первые лучи солнца, моему взгляду предстали разбросанные по полу книги и плетенные из лозы лари, в которых мы хранили вещи. К счастью, наша каюта располагается ниже той, где жили японцы, поэтому ее, слава Богу, не затопило. Больше всего пострадали купцы: у тех, кто устроился рядом с товарами, постели промокли насквозь – хоть выбрасывай. Вода проникла и в помещения, где хранится провиант.

Я захватил кое-что из своей одежды, подстилку и протянул человеку, который в растерянности стоял возле большой каюты. Это был не купец, а один из слуг, сопровождавших посланников. У него, как и у Рокуэмона Хасэкуры, было грубое крестьянское лицо, и от него так же пахло землей.

– Возьми, – сказал я, но по его лицу было видно, что он не верит моим словам. – Вернешь, когда твои вещи высохнут.

Я спросил, как его зовут. «Ёдзо», – смущенно ответил он. Видимо, слуга Хасэкуры.

После полудня в каюту на минуту заглянул Контрерас, занятый ликвидацией последствий обрушившегося на нас ночью шторма. Он сообщил, что сломана бизань-мачта, в море смыло двух японских матросов, их судьба неизвестна. Выходить на палубу нам, конечно, запрещено.

Волнение все еще сильное, однако к вечеру, скорее всего, нам удастся покинуть штормовую зону. Сидеть внутри больше не было сил – страшно воняло гнилью и рвотой, которую качка вызывала у японцев. Контрерас разрешил мне подняться по трапу к люку, выходившему на палубу. Волны бушевали, вздымая тучи брызг, море по-прежнему казалось черным. На палубе матросы-японцы работали как одержимые – распутывали снасти, чинили сломанную мачту.

За ужином я наконец получил возможность спокойно поговорить с Монтаньо и Контрерасом. Они почти сутки не смыкали глаз – под глазами синяки, лица осунулись от усталости. Как они сказали, спасти смытых за борт японцев не было никакой возможности. Печальная судьба! Но мы все во власти Божьей.