Сью Тань – Сердце Солнечного воина (страница 73)

– Я решил, что на время твоего отъезда маме потребуется компания.

– Меня заменил кролик? – оскорбилась я и все же засмеялась.

Прилипший ко мне холод понемногу оттаивал.

– Кролик поспокойнее, – улыбнулась мама.

Я не могла не согласиться.

– Как ее зовут?

– Юту. – Мама начертила в воздухе иероглифы.

– Нефритовый кролик. Ей очень идет. – Рубиново-красные глаза зверька остановились на мне, когда я снова погладила его по голове. Когда же поставила на землю, крольчиха немного поскакала вокруг матери, прежде чем упрыгать в лес.

Войдя во дворец Чистого света, я обнаружила перемены: деревянный столик в коридоре, шелковые ковры ярких оттенков вместо тех, что обгорели при пожаре. На стенах висели свитки с изображениями лошадей и солдат, рядом стояли фарфоровые вазы со свежими цветами османтуса. Это папа собрал их для матери?

Отец шел рядом со мной, неся лук Нефритового дракона за спиной с ловкостью истинного солдата. Сила оружия коснулась моего сознания: скорее мягкое приветствие, чем нетерпеливый рывок, как в прошлом. Он не шел ко мне в руки, радуясь своей участи. И, несмотря на боль в груди, я ни о чем не жалела.

– Отец, к тебе вернулись силы?

Он развел, а затем снова согнул пальцы.

– Немного. Мне стало проще натягивать лук, хотя это все равно что взбираться на крутой холм. – Кривая улыбка расползлась по губам. – Пусть здесь в нем и нет особой необходимости, приятно снова его обрести.

Если бы лавр уцелел, то мог бы ускорить выздоровление папы, как и мое. Но дерево исчезло, превратившись в ничто, после того как потратило последние силы на мое возвращение. Я взглянула в окно, выходившее на османтусовый лес, пустое место, где когда-то возвышался лавр.

– Где Ливей? – наконец не утерпела и спросила мама.

– У себя дома, как и я у себя. – Я больше ничего не добавила.

– Это было твое решение? – В голосе отца проскользнула опасная нотка.

– Да, – поспешно заверила я. – Хотела вернуться домой. Он не виноват.

– Тебе всегда здесь рады. – Мама помедлила, прежде чем добавить: – Ты же снова к нему пойдешь? Я думала, ты и Ливей… – Она осеклась и обменялась с отцом тревожным взглядом.

– Нет, Ливей взойдет на трон. А я… нет.

Мать больше ничего не сказала, просто обняла. Я закрыла глаза, чувствуя, как тяжесть внутри меня уменьшилась. О, я радовалась, что стою здесь, что мои родители и наш дом снова невредимы. Но внутри поселилась боль; мне нужно было исцелиться. Я понятия не имела, как это сделать, но явно не став Небесной императрицей и живя чуждой мне жизнью.

Возвращение домой далось мне так же легко, как рыбе, нырнувшей в воду. Все было так, как я помнила… и в то же время нет. Иногда я вскакивала в постели, сонная, в холодном поту и с застрявшим в горле криком. Почти ожидала услышать твердые шаги Пин’эр по коридору. Когда скрипела дверь, я оборачивалась, сердце билось от несбыточной надежды, что это она, а потом я вспоминала, что ее больше нет. И все же было утешением знать, что часть Пин’эр навсегда останется здесь, переплетенная с нашими воспоминаниями.

Были и хорошие перемены. Наконец-то я осуществила свою заветную мечту – прогулялась с отцом по османтусовому лесу, и мы втроем вместе поели. Говорили о совершенно обыденных вещах: что готовить дальше, чем еще украсить дом, какие цветы посадить, – и это было музыкой для моих ушей. Я начала заниматься стрельбой из лука. Мы ставили мишени в лесу, и отец поправлял мне позу, то, как я держала оружие, выпуская стрелы. И если он где-то, по моему мнению, ошибался, я молчала, как любая послушная дочь, по крайней мере пока. Такие мгновения были действительно драгоценны, и хотя они не до конца заполняли дыру в моем сердце, но закрывали ее другими способами, даря иное счастье, чем то, что было утрачено.

Иногда по вечерам я выполняла обязанности матери, зажигая каждый фонарь вручную, радуясь тому, что работа отвлекла меня и можно предаться своим мыслям. Когда каждый фонарь вспыхивал, я представляла себе, как свет Луны озаряет мир внизу, а смертные поднимают головы к небу.

В те ночи я не боялась остаться наедине со своими воспоминаниями – они засыпали. Ибо свет в глазах моего отца, когда он смотрел на мать, ее ответная улыбка – все это наполняло меня радостью и невыразимой болью. Что бы я себе ни твердила, я не могла не тосковать по такой же любви. Любви, которую я презирала, отвергла и уничтожила.

Пролетел год, затем – еще один, пока я совсем не потеряла им счет. Это было хорошее время, мы жили одной семьей, так, как не могли раньше. Ум исцелялся медленнее, чем тело, потому что душевные раны всегда глубже и труднее залечить невидимое. Я не знала, когда это началось: в какой момент раздробленные кусочки сердца начали снова понемногу собираться воедино, срастаясь если не полностью, то, по крайней мере, настолько, что я чувствовала себя почти прежней. Я больше не просыпалась, шепча имена погибших, вновь переживая обжигающий вены огонь или леденящий плоть ужас, когда на меня обрушился топор Уганга.

Мои воспоминания стали добрее, боль притупилась, переплетясь с осколками радости: как Пин’эр рассказывала мне истории Царства бессмертных, а я слушала ее открыв рот; как принц Яньмин радостно размахивал своим деревянным мечом.

И Вэньчжи…

Как он упорно пробивался через барьеры, которые я перед ним воздвигла. Его ум и неукротимая воля, безжалостность и нежность, мягкость, с которой он на меня смотрел. И самое главное – как Вэньчжи любил меня, а потом отдал за меня жизнь.

По мере того как боль стиралась, что-то другое появлялось на ее месте. Какой-то зуд – такой же я чувствовала в детстве, страстное желание заглянуть за горизонт. Я испытала облегчение, что эта искра возродилась в моей душе, что пустота во мне начала наполняться стремлением… к большему.

Простая истина, жестокая правда, что это больше не мой дом.

Я отправилась навестить Шусяо. Они с Мэнци жили у южной окраины империи, в тихом месте, окруженном бамбуком, в тени серо-голубых гор. Меня согрел вид каменного дома с арочной крышей из красной черепицы – о таком подруга давно мечтала. Мы сидели с ней и разговаривали, как обычно, в тени деревьев в ее дворе. Я порадовалась, что она обрела радость жизни, пусть даже заставила меня тосковать по собственной.

«Невозможно», – усмехнулся мой разум. В моей жизни уже были две большие любви, и в сердце не осталось места для третьей.

Я приготовилась к следующему пункту назначения – Восточному морю. Мне необходимо было туда съездить, чтобы заглушить безжалостный голос совести, утолить горе, которое все еще меня терзало. Я не знала, был ли тот молодой солдат принцем Яньмином, и никогда не узнаю, – но, где бы ни находилась его душа, я надеялась, что он обрел заслуженный покой. Обещание драконов было большим утешением, и в лучшие дни я воображала, как Яньмин резвится с существами, которых любил больше всего, и что они тоже его любят.

Коралловый дворец все так же поражал воображение своими светящимися стенами из розового кварца, что высились над сапфировыми водами. И все же на меня навалилась тяжесть, ноги с трудом миновали хрустальную арку, ведущую ко входу. Охранники не пустили меня, слуга отправился на поиски принца Яньси, но мне не пришлось долго ждать. Наследник тепло приветствовал меня, хотя его улыбка была мрачной. Мой вид навевал неприятные воспоминания, те, что приносили боль. Закрыв глаза и вдохнув соленый воздух, я почти услышала звонкий смех его брата, топот шагов, когда он бежал ко мне. Я подняла голову, мой пульс участился в предвкушении, но затем на меня обрушились другие воспоминания: бледное лицо мальчика за миг до того, как гуандао пронзил ему грудь. Ах, как больно. Верно однажды сказала мне Пин’эр: некоторые шрамы вырезаны на наших костях. «А некоторые могут даже сломать их», – подумала я про себя.

– Можно мне его увидеть? – нерешительно спросила я, ожидая отказа.

Какое право я имела приходить сюда? Я не была ни родственницей, ни близким человеком. Но я любила его брата и оплакивала его, а разве это само по себе не дает права проститься?

К моему облегчению, Яньси кивнул:

– Яньмин хотел бы этого. Он всегда так тебе радовался.

Я последовала за ним через дворец, мои внутренности сжались от страха перед тем, что меня ждет. Холодный каменный алтарь, спрятанный в одинокой комнате? Зря я переживала. Они построили ему прекрасное надгробие в коралловом саду, согретом лучами солнца. В центре стоял лакированный алтарь из черного дерева и перламутра, а на нем лежала единственная пластина из сандалового дерева с выгравированным именем принца Яньмина в окружении двух свечей, чье пламя не колебалось даже на ветру.

Мы с Яньси стояли молча, склонив головы, сцепив руки перед собой. Это смертные жгли благовония, надеясь, что дым донесет их слова до небес. Тем не менее я прошептала за него молитву, представляя, что ветер может унести ее туда, где лежит его нежная душа – будь то океан, который Яньмин любил, с драконами или здесь, в его родном доме. Слезы текли по моим щекам. Даже по прошествии всего этого времени я их не выплакала.

Хриплый всхлип вырвался из моего горла.

– Я обещала защитить его и подвела.

Голос принца Яньси был мягким и серьезным:

– Я тоже виню себя. Если бы я только мог, то не привел бы Яньмина в Южное море. Спрятал бы его до того. Но смерть брата – не наша вина. Мы должны положить конец этому циклу раскаяния, который ведет только к отчаянию. Яньмин не хотел бы этого. Он излучал радость, любовь и смех, и именно таким я хочу его запомнить. Не то, как он умер, а то, как жил.