Сью Тань – Сердце Солнечного воина (страница 72)

Сначала Чжии молчала, играя с нефритовыми браслетами на запястье.

– Нет, потому что я получила гораздо больше. Это не жертва, когда любви достаточно. – Ее глаза остановились на мне. – Вопрос за вопрос: ты любишь Ливея?

– Да. – Голос дрогнул, но это была правда. Я всегда буду любить его, но меня по-прежнему одолевали сомнения.

Пусть сначала я отдала сердце Ливею, но затем полюбила другого. Того, кто отдал свою жизнь за мою, кого я не могла забыть. Я узнала, что смерть имеет свойство уменьшать грехи, позволяя помнить только о хорошем. Когда Вэньчжи был жив, я цеплялась только за его предательство и обиды. Но теперь наконец могла думать о нем без примеси горечи, и это придало новую ясность всему, что он сказал и сделал, с тех пор как я снова впустила его в свою жизнь.

– Я рада, – она помедлила, прежде чем добавить: – Если нет, то было бы очень недурно покончить с этим сейчас.

Я не ответила, задетая ее самонадеянностью: в последнее время я стала раздражительнее. И все же ощутила облегчение, что есть другой путь. У меня был выбор, хоть и трудный.

Утро выдалось безоблачным, небо было ярко-лазурным. Мы с Ливеем сидели в павильоне во дворе Вечного спокойствия. Водопад грохотал в пруду, лепестки персиковых цветов слетали с деревьев. Ливей отмахнулся от служанки и взял чайник, чтобы наполнить мою чашку – так же, как делал это, когда мы вместе учились, когда нас было только двое. Служанка воззрилась на него с благоговейным восхищением, поклонилась и оставила нас наедине.

– В Царстве смертных сейчас осень, – заметил Ливей.

Я кивнула, отвечая на его улыбку. Когда он поставил чашку передо мной, его рукав коснулся моей руки; вышитые серебряные цапли парили на синей парче. Волосы принца были собраны в сапфирово-золотой головной убор, такой же, как тот, что он носил прежде. Я почти могла представить, что после этого мы направляемся в зал Отражений, а не в зал Восточного света, где Ливей правил царством. Император во всем, кроме титула.

Он вручил мне деревянную шкатулку с изображением женщины в зеленом одеянии, с малиновым поясом на талии и золотыми украшениями в волосах. Облака клубились у ее ног, а над головой мерцал серебряный шар.

Я провела по ней пальцами. Моя мать, богиня Луны, как ее изображают смертные. Когда я открыла крышку, из-под нее потянулся насыщенный медовый аромат. Внутри лежали четыре золотисто-коричневые лунные лепешки, на вершинах которых были изображены драконы и фениксы. Ливей вынул одну и маленьким ножом разрезал ее на восемь пухлых ломтиков. Он предложил кусочек мне, ярко-оранжевый полумесяц яичного желтка блестел на темно-коричневой начинке. Паста из семян лотоса была густой и сладкой, корочка крошилась у меня на языке. Желток добавил солоноватой зернистости, которая идеально уравновешивала вкусы. Я закрыла глаза, пока жевала, представляя, как смертные едят эти лепешки, слушая рассказ о Хоу И и десяти солнцах, о Чанъэ, летящей на Луну. Меня объяли тоска и желание увидеть родителей.

– Ливей, я хочу домой. Не могу оставаться здесь.

Это был выход из преследовавших меня кошмаров – уйти из Нефритового дворца с его бесконечными церемониями и правилами, придворными и служителями, тяготами империи.

Его лицо побледнело, пальцы сжались на столе.

– Синъинь, я собирался предложить тебе выйти за меня замуж. Мой отец уходит в отставку, чтобы жить вдали от всех. Он попросил меня взойти на трон, стать императором.

Я безучастно смотрела на него, что-то сжимало мою грудь, как будто меня душили. Трон всегда был его наследием, но даже когда я мечтала о будущем с Ливеем, я думала, что у нас в запасе есть еще столетия, пока его отец не откажется от престола. Это служило мне единственной надеждой и утешением.

– Знаю: все происходит намного раньше, чем мы себе представляли, и ты хочешь не этого.

– Я должна уйти. – Решение обретало очертания, и я знала, что оно было правильным, пусть даже боль в моем сердце обострилась.

Глаза Ливея сверкнули, когда он схватил меня за руку.

– Почему должна?

– Я хочу домой, – повторила я, высвобождаясь, не из обиды, а потому что не могла позволить ничему поколебать мою решимость.

Тяжелая тишина повисла между нами, пока мы смотрели друг на друга.

– Знаю, что ты несчастна здесь. Хотел бы я пойти с тобой, – сказал он наконец, – но не могу бросить своего отца и империю. Никто не может править вместо меня.

– Понимаю.

Я и правда понимала. Ливей делал выбор в той же мере, что и я. Нам следовало делать то, что правильно для нас самих, но как же было больно, что наши пути расходились.

– Твое место здесь. Лучшего императора невозможно и представить. Я не стала бы просить тебя об этом.

– Имеешь полное право просить меня о чем угодно, – упрямо сказал он.

– Не хочу добавлять тебе забот. – Только теперь я поняла, чего на самом деле хочу, что мне нужно и чего он дать уже не может.

Я тяжело сглотнула, поднимаясь на ноги.

– Пожалуй, нам уже поздно сходиться, Ливей; мы никогда не сможем вернуться к тому, что имели. – В этих словах не было обиды, только скорбь, ведь они ранили и меня.

Ливей встал, сжимая меня в объятиях. Я позволила себе прислониться к нему в последний раз, оттягивая неизбежный момент боли. И хотя его тепло просачивалось сквозь мою одежду и кожу, оно больше не достигало сердца.

– Прости, если подвел тебя, – прошептал принц мне в волосы. – Тебе не нужно решать все сейчас. Ступай домой и возвращайся, когда будешь готова. Я дождусь тебя.

– Ты не подвел меня, это я подвела нас. – Мой голос надломился. – Когда-то я приняла такую жизнь, а теперь не могу ее выносить. Я слабее, чем думала, устала стараться быть сильной. И… не могу забыть его, не хочу.

– Ты не обязана выносить все в одиночку. – Он говорил с таким пылом, что лед внутри меня немного оттаял. – Я помогу тебе забыть его. Мы будем счастливы, как прежде. Ты стала бы прекрасной императрицей.

Нет.

Жизнь, которую он предложил, многим показалась бы сказкой, но для меня стала бы кошмаром. Дрожь пробежала по моему позвоночнику, когда я представила себе, как вечно разбираю заботы Небесной империи, а тяжесть короны с каждым годом становится все больше. Бесконечная борьба за благосклонность и власть, беспокойные и осуждающие взгляды – ожидание своевременного появления наследника. Превращусь ли в сварливую императрицу, угодив в ловушку такой жизни? Сколько времени потребуется, чтобы наша любовь омрачилась? Сколько – до того как она превратится в обиду, а затем… в ненависть?

Я отстранилась, чтобы посмотреть в его красивое лицо, в эти темные глаза, настолько дорогие мне. Выдержит ли мое сердце еще один удар? Каким-то образом мне удалось заговорить сквозь смятение, которое разрывало меня на части.

– Я не могу выйти за тебя. Не могу здесь жить. Я не была бы счастлива и сделала бы несчастным тебя.

Он некоторое время молчал.

– Я твержу себе, что прошлое не имеет значения, что не стоит завидовать мертвым. Однако, видя вас в роще госпожи Сихэ и то, как ты скорбишь о нем, невольно задаюсь вопросом: выбрала бы ты его, останься он жив?

Раньше я думала, что это невозможно, но отчаяние выдернуло меня из печали. Я не могла отрицать, что мои чувства к Вэньчжи стали гораздо глубже. Не могла унять эту боль в груди, когда думала о нем, острую боль утраты.

– Он не должен был умирать, тем более – за меня, – глухо сказала я.

– Вряд ли он пошел бы на это ради кого-то другого. – Ливей изучал мое лицо. – Не вини себя в его смерти. Не цепляйся за страдание, отбрасывая все прочее в сторону, думая, что не заслуживаешь счастья. Он хотел, чтобы ты была счастлива.

Тогда он должен был выжить.

Я заставила замолчать невозможную, неблагодарную мысль. Когда же посмотрела в лицо Ливею, боль в моей груди усилилась. Было бы так легко унять наши страдания одним словом, прикосновением, обещанием. Но это было бы неправильно; ложь не исцелила бы то, что во мне сломано, – если вообще хоть что-то могло. В моем сердце нет места для любви, пока оно переполнено горем. Слезы застряли у меня в горле. Развернувшись, я зашагала со двора, не смея обернуться. Конечности дрожали, а по коже бежал холодок.

Страшно отказаться от будущего, погрузиться в одиночество, в неизвестность. Но такова была моя жизнь, и я принимала ее… тьму, боль и все прочее. Если однажды заглянул смерти в лицо, каждое последующее мгновение – уже победа: новая надежда, новое начало. И я больше не боялась.

Глава 37

У моих ног прыгала маленькая крольчиха, ее мех блестел, как чистейший белый нефрит. Согнувшись, я взяла зверька на руки. Когда же нежно погладила по голове, крольчиха прильнула ближе, ее длинные уши прижались к телу.

Я несла ее, пока шла к своему дому, что уже оправился после разрушения. Крыша ярко сияла серебром, треснувшую черепицу заменили. Исчезли следы ожогов на каменных стенах, а сломанные перламутровые колонны снова стали целыми и теперь гордо высились над землей. Если бы только другие раны, нанесенные тогда, так же легко исцелялись.

Двери распахнулись, появились мои родители. Мама сменила привычный белый халат на ярко-розовый, перевязав его на талии сиреневым поясом. В волосах, как обычно, красовался алый пион. Они подошли ко мне, и их теплые улыбки раздавили комок в моей груди.

Отец кивнул на крольчиху, уткнувшуюся носом мне в сгиб локтя.