Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 54)

Она принесла мне шляпу, подумала я. Может быть, съездила в магазин «Все по доллару» и купила там шляпу, чтобы повеселить меня. Но какой в этом смысл, право слово? С чего бы соломенная шляпка могла меня повеселить? Потом у меня мелькнула мысль, что, может быть, это шляпа, которую мне обещала Люнелла, но это тоже вряд ли было возможно. Люнелла попросту никак не успела бы сшить мне шляпу так быстро.

Августа села на топчан Розалин и поставила коробку себе на колени.

– Я принесла вещи, которые принадлежали твоей матери.

Я уставилась на идеальную округлость коробки. Глубоко вдохнула, а на выдохе воздух вышел из меня со странным заиканием. Вещи моей матери.

Я не шелохнулась. Только принюхалась к воздуху, лившемуся в окно, взбаламученному вентилятором. Почувствовала, что он загустел, предвещая вечерний дождь, но пока с неба не пролилось ни капли.

– Неужели ты не хочешь посмотреть? – спросила Августа.

– Просто скажи мне, что там.

Она положила руку на крышку и погладила ее.

– Не уверена, что вспомню все точно. Я вообще не вспоминала об этой коробке вплоть до сегодняшнего утра. Я думала, мы откроем ее вместе… Но ты не обязана смотреть, если не хочешь. Это просто кое-что из вещей, которые твоя мать оставила здесь в тот день, когда поехала за тобой в Сильван. Ее одежду я в итоге отдала Армии спасения, но остальное – сущую малость – оставила себе. Как я понимаю, ее вещи так и пролежали в этой коробке все десять лет.

Я села. Сердце глухо бухало в груди. Мне подумалось, что Августа наверняка сейчас слышит его удары. Бум-бум. Бум-бум. Вопреки панике, которая и вызывает учащенное сердцебиение, есть нечто привычное и странно успокаивающее в том, чтобы вот так слышать собственное сердце.

Августа поставила коробку на постель и сняла крышку. Я чуть вытянула шею, заглядывая внутрь коробки, но не смогла ничего рассмотреть, кроме белой оберточной бумаги, которая уже пожелтела по краям.

Августа вынула маленький сверток и развернула бумагу.

– Карманное зеркальце твоей матери, – сказала она, беря его в руки. Оно было овальной формы, в черепаховой оправе, размером не больше моей ладони.

Я пересела с постели на пол и прислонилась к топчану спиной. Чуть ближе, чем раньше. Августа вела себя так, словно ждала, что я протяну руку и возьму зеркальце. Мне пришлось сунуть ладони под себя, чтобы этого не сделать. Наконец, не дождавшись, Августа сама заглянула в него. Солнечные зайчики заплясали по стене за ее спиной.

– Если посмотришь в него, увидишь, что на тебя оттуда смотрит лицо твоей матери, – сказала она.

Никогда не буду смотреть в это зеркало, решила я.

Положив зеркальце на топчан, Августа вынула из коробки и развернула щетку для волос на деревянной ручке. Протянула мне. Я, не успев подумать, автоматически взяла ее. Ручка легла в мою ладонь с непривычным ощущением, прохладная и гладкая, словно отполированная многочисленными прикосновениями. Интересно, подумала я, она тоже проводила по волосам по сотне раз каждый день?

Уже готовясь вернуть щетку Августе, я увидела длинный черный волнистый волос, застрявший между щетинками. Я поднесла щетку ближе к лицу и стала разглядывать его – волос моей матери, настоящую частичку ее тела.

– Вот тебе раз! – пробормотала Августа.

Я не могла оторвать от него глаз. Он вырос на ее голове и теперь был прямо передо мной, словно мысль, которую она оставила на щетке. Я поняла: как ни старайся, сколько банок меда ни швыряй, сколько ни думай, что сможешь оставить свою мать в прошлом, она никогда не исчезнет из твоих самых нежных сокровенных мест. Я прижалась спиной к топчану и почувствовала, как подступают слезы. Щетка и волос, принадлежавшие Деборе Фонтанель Оуэнс, поплыли перед моим затуманившимся взглядом.

Я вернула щетку Августе, которая вместо нее вложила в мою ладонь украшение. Золотую брошку в форме кита с крохотным черным глазком и фонтанчиком из стразов, выходящим из дыхала.

– Эта брошка была на ее свитере в тот день, когда она сюда приехала, – сказала Августа.

Я сомкнула вокруг брошки пальцы, потом на коленях подползла к топчану Розалин и положила украшение рядом с зеркальцем и щеткой, а потом принялась перекладывать их с места на место, словно составляя коллаж.

Вот так же я перекладывала на кровати свои рождественские подарки. Обычно Ти-Рэй просил продавщицу в сильванском «Меркантиле» подобрать для меня четыре вещи – свитер, носки, пижаму и сетку апельсинов. С Рождеством, дорогая. Этот список подарков не менялся никогда. Я раскладывала их то по прямой, то по диагонали – словом, придавала им любую конфигурацию, которая могла помочь мне почувствовать в них картину любви.

Когда я посмотрела на Августу, она доставала из коробки книгу в черном переплете.

– Вот это я подарила твоей матери, когда она была здесь. Английская поэзия.

Я взяла книгу в руки, пролистала страницы, отметив карандашные пометки на полях – не слова, а странные каракули: спиральные торнадо, стайку схематичных птичек, загогулинки с глазами, кастрюльки с крышками, кастрюльки с лицами, кастрюльки с вылезающими из них кудельками, маленькие лужицы, которые внезапно превратились в ужасно огромную волну. Я смотрела на тайные несчастья моей матери, и от этого мне хотелось выбежать на улицу и закопать книгу в земле.

Сорок вторая страница. Там я наткнулась на восемь строк Уильяма Блейка, которые она подчеркнула, некоторые слова – по два раза.

О роза, ты больна! Во мраке ночи бурной Разведал червь тайник Любви твоей пурпурной. И он туда проник, Незримый, ненасытный, И жизнь твою сгубил Своей любовью скрытной[34].

Я захлопнула книгу. Мне захотелось тут же стряхнуть с себя эти слова, но они словно прилипли и не хотели отлипать. Моя мать была розой Уильяма Блейка. Ничего я так не хотела, как сказать ей, как мне жаль, что я была одним из незримых червей, что рыщут во мраке ночи бурной.

Я положила книгу на топчан, к другим вещам, потом повернулась к Августе. А она уже снова рылась в коробке, и оберточная бумага шелестела под ее пальцами.

– И последнее, – сказала она, вынув небольшую овальную рамку для фотографий из почерневшего серебра.

Передавая ее мне, она на миг задержала мои руки в своих. В рамку была заключена фотография женщины, повернувшейся в профиль, с головой, склоненной к маленькой девочке, которая сидела на высоком детском стульчике; уголок ее рта был выпачкан каким-то пюре. Волосы женщины завивались буйными прекрасными кудрями во все стороны. Словно только что получили свою сотню разглаживаний щеткой. В правой руке женщина держала детскую ложку. Свет бликовал на ее лице. На девочке был слюнявчик с изображением игрушечного медвежонка. Прядка волос на ее голове была прихвачена бантиком. Она тянулась к женщине одной ручкой.

Я и моя мать.

И все на этом свете перестало существовать для меня, кроме ее наклоненного ко мне лица, так что мы чуть не соприкасались носами, ее широкой и чудесной улыбки, словно рассыпавшей звезды фейерверка. Она кормила меня этой крохотной ложечкой. Она терлась своим носом о мой и струила свой свет на мое лицо.

Влетавший в открытое окно воздух благоухал каролинским жасмином – истинным ароматом Южной Каролины. Я подошла к окну, поставила локти на подоконник и вдохнула так глубоко, как только могла. Услышала, как позади меня Августа пошевелилась на топчане, как его ножки заскрипели, потом смолкли.

Я снова посмотрела на фотографию, закрыла глаза. Наверное, Мэй все-таки добралась до небес и объяснила моей матери, что мне нужен знак от нее. Который дал бы мне знать, что я была любима.

Глава четырнадцатая

Колония без королевы – сообщество жалкое и печальное; изнутри нее может доноситься траурный плач или жалоба… Если не вмешаться, колония погибнет. Но подсадите в нее новую матку – и произойдут самые разительные перемены.

После того как мы с Августой перебрали коробку, я ушла в себя и некоторое время там, в себе, и оставалась. Августа с Заком вновь занялись пчелами и медом, но я бо́льшую часть времени проводила у реки в одиночестве. Мне просто хотелось быть одной.

Именной месяц Августы превратился в сковороду, на которую один за другим шкворча укладывались дни. Я срывала листья лопуха и обмахивалась ими, сидела, погрузив ноги в струящуюся воду, чувствуя, как ветерок поднимается от речной поверхности и овевает меня, и все во мне замирало и каменело от зноя, за исключением разве что сердца. Оно сидело в центре моей груди, как ледяная скульптура. Ничто не могло его тронуть.

Люди в целом готовы скорее умереть, чем простить – настолько это трудно. Если бы Бог сказал без обиняков: «Даю тебе выбор – прости или умрешь», – многие пошли бы заказывать себе гроб.

Я завернула вещи матери в рассыпавшуюся от ветхости бумагу, уложила обратно в шляпную коробку и накрыла крышкой. Легла на пол на живот и, пока заталкивала коробку под топчан, обнаружила под ним кучку мышиных косточек. Выгребла их и промыла в раковине. Потом ссыпала в карман и стала носить с собой. Зачем – я и сама не знала.

Когда я просыпалась утром, первая мысль всегда была о шляпной коробке. Словно моя мать пряталась там, у меня под кроватью. Однажды ночью мне пришлось встать и отнести ее в противоположную часть комнаты. Потом я сняла с подушки наволочку, засунула в нее коробку и туго завязала резинкой для волос. Иначе просто не могла уснуть.