Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 52)

– Так это ты устроила такой бедлам?! – переспросила Розалин, словно никак не могла в это поверить, словно ждала, что сейчас я скажу, что это залетная банда грабителей ворвалась сюда посреди ночи. Она через губу подула себе в лицо, выдохнув так мощно, что даже волосы надо лбом подлетели, а это было нелегко, учитывая количество лака, которое она на них изводила. – Господь Бог наш на небесах!

Я кое-как поднялась на ноги, ожидая, что Розалин примется меня бранить, но она лишь попыталась своими толстыми пальцами выдернуть из моей руки осколок.

– Надо смазать это место меркурохромом, пока не началось заражение, – сказала она мне. – Идем!

Голос у нее был раздраженный, словно ей хотелось взять меня за плечи и трясти до тех пор, пока зубы не вывалятся.

Я сидела на бортике ванны, а Розалин смачивала мою руку холодным как лед жгучим тампоном. Потом наклеила поперек ранки пластырь и сказала:

– Ну вот, теперь ты хотя бы не умрешь от заражения крови.

Она закрыла дверцу аптечки над раковиной, потом захлопнула дверь ванной. Я смотрела, как она садится на стульчак, как ее живот провисает между ногами. Унитазы под телесами Розалин скрывались целиком. Я взгромоздилась на край ванны и думала: как же хорошо, что Августа с Джун еще не выходили из своих спален.

– Ладно, – сказала Розалин, – так почему ты вчера швырялась медом?

Я бросила взгляд на морские раковины, выстроившиеся рядком на подоконнике, и поняла, что они здесь удивительно к месту, хоть мы и были в сотне миль[33] от океана. Августа говорила, что каждой женщине нужны раковины в ванной, чтобы нет-нет да вспоминать, что ее родина – морская стихия. Раковины, по ее словам, были любимыми предметами Мадонны – после луны.

Я подошла и взяла одну из них, красивую, белую, плоскую, с желтой каймой по краям.

Розалин сидя наблюдала за мной.

– Ну, я жду, – поторопила она.

– Ти-Рэй был прав насчет моей матери, – сказала я, слыша собственные слова и ощущая, как от них поднимается тошнота. – Она меня бросила. Все было именно так, как он сказал. Она меня бросила.

На секунду в груди взметнулся вчерашний гнев, и у меня мелькнула мысль расколотить раковину о ванну, но я сдержалась и только глубоко вздохнула. Закатывание истерик, как выяснилось, не приносило особого удовлетворения.

Розалин поерзала, и крышка унитаза под ней пискнула и сдвинулась. Она почесала в затылке. Я отвела глаза, глядя на трубу под раковиной, на мазок ржавчины на линолеуме.

– Значит, твоя мать все же сбежала, – проговорила она. – Господи, этого-то я и боялась!

Я подняла голову. Вспомнила нашу первую ночь у ручья после побега, когда я рассказала Розалин о словах Ти-Рэя. Тогда я хотела, чтобы она подняла на смех саму возможность того, что мать меня бросила, но она замешкалась.

– Ты уже тогда это знала? – спросила я.

– Ну, наверняка-то не знала, – ответила она. – Просто кое-что слышала.

– Что именно?

Послышался ее вздох – на самом деле даже нечто большее, чем просто вздох.

– После того как твоя мама умерла, – начала Розалин, – я слышала, как Ти-Рэй по телефону разговаривал с вашей соседкой, миссис Уотсон. Он говорил, что ему больше не нужно, чтобы она за тобой присматривала, что он взял сборщицу из персикового сада. Он имел в виду меня, поэтому я решила подслушать.

Мимо окна пролетел ворон, огласив ванную безумным граем, и Розалин замолкла, дожидаясь, пока он затихнет вдали.

Я знала миссис Уотсон, прихожанку нашей церкви, поскольку она много раз покупала у меня персики. Она была добра, но всегда смотрела на меня так, словно на лбу у меня было написано что-то неописуемо печальное, словно ей хотелось подойти и стереть эту надпись.

Когда Розалин снова заговорила, я стиснула руками бортик ванны, не вполне понимая, хочу ли я, чтобы она продолжала.

– Я слышала, как твой папа сказал миссис Уотсон: «Джейни, вы сделали все возможное и невозможное, заботясь о Лили все эти месяцы. Не знаю, что бы мы без вас делали». – Розалин посмотрела на меня и покачала головой. – Мне всегда было любопытно, что он имел в виду. Когда ты сказала мне, что Ти-Рэй говорил, дескать, мать тебя бросила, наверное, вот тогда-то я и поняла.

– Не могу поверить, что ты промолчала! – воскликнула я и сложила руки на груди.

– Так как ты об этом узнала? – спросила Розалин.

– Августа мне сказала, – ответила я.

Вспомнила, как рыдала в ее спальне. Как хваталась руками за ее платье. О монограмме на ее платке, царапавшей мне щеку.

– Августа? – переспросила Розалин. На ее лице ошарашенное выражение появлялось не так часто, но сейчас это было именно оно.

– Она знала мою мать, когда та была маленькой девочкой и жила в Виргинии, – объяснила я. – Августа помогала ее растить.

Я выждала пару секунд, чтобы сказанное дошло до нее в полной мере.

– Моя мать приехала сюда, когда сбежала от Ти-Рэя. Когда… миссис Уотсон обо мне заботилась, – сказала я. – Она пришла прямо в этот дом.

Розалин сощурилась еще сильнее, если такое вообще возможно.

– Твоя мать… – начала она и умолкла.

Я видела, что ее мозг силится свести концы с концами. Бегство моей матери. Миссис Уотсон, присматривающая за мной. Возвращение моей матери и ее гибель.

– Моя мать жила здесь три месяца, прежде чем вернуться в Сильван, – сказала я. – Наверное, в один прекрасный день ее озарило: Ах да, верно, у меня же дома маленькая дочка. Ура, поеду-ка я туда и заберу ее!

Я услышала горечь и злость в своем голосе и сообразила, как можно навсегда сохранить этот неприязненный тон. Отныне и впредь каждый раз, когда я подумаю о своей матери, я сумею – с легкостью – ускользать в студеный чертог, где правит злоба. Я сжала в руке раковину и почувствовала, как ее край врезался в мягкую кожу ладони.

Розалин поднялась на ноги. В этой маленькой ванной она казалась несуразно огромной. Я тоже встала, и на миг мы оказались притиснуты друг к другу между ванной и унитазом.

– Жаль, что ты не рассказала мне то, что знала о моей матери, – сказала я. – Как получилось, что ты этого не сделала?

– Ох, Лили, – вздохнула она, и в ее голосе слышалась необычная мягкость, словно слова покачивались в маленьком гамаке нежности в ее гортани. – А почему я должна была причинять тебе боль?

Розалин шагала рядом со мной к медовому дому, закинув на плечо швабру и держа в руке шпатель. Я несла ведро с тряпками и моющим средством. Шпателем мы выскребли мед из таких мест, где его и представить было нельзя. Часть брызг долетела даже до арифмометра Августы.

Мы оттерли полы и стены, потом взялись за Мадонну. Перевернули весь медовый дом сверху донизу и вернули на место, и за все это время не произнесли ни слова.

Я работала, а внутри меня было одновременно и тяжело, и пусто. Дыхание вырывалось из моих ноздрей громким пыхтением. Розалин переполняло такое сочувствие ко мне, что оно выступало на ее лице каплями пота. Ее глазами со мной говорила Мадонна, вот только слов я никак не могла разобрать. А больше ничего не было.

В полдень приехали «дочери Марии» и Отис, привезя с собой всевозможные блюда для стола в складчину, как будто мы не объелись до тошноты еще накануне. Они по очереди совали свои произведения в духовку для разогрева и стояли всей толпой в кухне, таская по кусочку кукурузные лепешки, которые жарила Розалин, нахваливая их и приговаривая, что это самые чудесные лепешки, какие им выпадало счастье пробовать, отчего Розалин раздувалась от гордости.

– Хватит уже трескать лепешки Розалин, – сказала им Джун. – Это нам на обед!

– Ой, да пусть едят на здоровье, – отмахнулась Розалин, чем поразила меня до глубины души, поскольку всегда шлепала меня по рукам, стоило попытаться отщипнуть хотя бы крошку до ужина. К тому времени как подъехали Нил и Зак, лепешек почти не осталось, а Розалин рисковала вот-вот улететь в стратосферу.

Я стояла, бесчувственная и неподвижная, как гипсовая фигура, в углу кухни. У меня было одно желание – уползти на четвереньках обратно в медовый дом и свернуться калачиком на кровати. Мне хотелось, чтобы все заткнулись и разъехались по домам.

Зак дернулся было ко мне, но я отвернулась и стала упорно смотреть на кухонную раковину. Краем глаза я видела, что Августа за мной наблюдает. Рот у нее был яркий и блестящий, словно намазанный вазелином, так что я поняла, что и она причастилась к лепешкам. Она подошла и прикоснулась рукой к моей щеке. Я сомневалась, что Августа уже знает о том, как я превратила медовый дом в зону катастрофы, но у нее был особый талант догадываться о происходящем. Возможно, так она давала мне знать, что ничего страшного не случилось.

– Я хочу, чтобы ты рассказала Заку, – сказала я ей. – О моем бегстве, о моей матери, обо всем.

– Разве ты не хочешь рассказать ему сама?

Мои глаза налились слезами.

– Не могу. Пожалуйста, сделай это!

Она покосилась в его сторону.

– Хорошо. Расскажу. Как только представится возможность.

Августа повела всех на улицу, чтобы провести последнюю часть церемонии Дня Марии. Мы торжественно вышли во двор, у всех «дочерей» масляно блестели губы. Джун уже ждала нас там, сидя на кухонном стуле и играя на виолончели. Мы собрались вокруг нее, свет солнца давил на нас, словно каменная плита. Джун играла музыку того рода, что врезается в душу, словно зубья пилы, вскрывая тайные камеры сердца и выпуская на свободу печаль. Слушая ее, я видела свою мать, сидящую в междугородном автобусе, уезжающую из Сильвана, и саму себя, четырехлетнюю, спящую в кроватке, еще не знающую, что́ меня ждет по пробуждении.