Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 43)

Пару раз заезжал Зак, просто чтобы навестить нас, и находил меня в садовом кресле с подобранными под себя ногами, перечитывавшей записи в блокноте. Иногда стоило его завидеть, как мой желудок исполнял серию внезапных падений и рывков.

– Ты мне на одну треть друг, на одну треть брат, на одну треть партнер-пчеловод, а на одну треть бойфренд, – как-то раз сказала я ему.

Он же объяснил, что у меня в уравнении слишком много третьих долей. Конечно, я и так это знала, поскольку, пусть и нет у меня таланта к математике, но все же не настолько я бездарна. Мы смотрели друг на друга, и я пыталась понять, которую из этих третьих долей следует исключить.

Я заговорила:

– Будь я негритянкой…

Он прижал пальцы к моим губам, так что я ощутила их солоноватый вкус.

– Нельзя думать об изменении цвета кожи, – сказал он. – Изменение мира – вот о чем нам надо думать.

От него теперь только и было слышно, что о поступлении в юридическую школу и «надирании задниц». Он не говорил «белых задниц», за что ему спасибо, но, полагаю, именно это он имел в виду.

Внутри него появилось что-то такое, чего прежде не было. Горячечное, наэлектризованное, гневное. Когда он был рядом, мне казалось, будто я подошла к газовой горелке, к линии голубых огней, горящих в темном, влажном разрезе его глаз.

Он говорил о расовых бунтах в Нью-Джерси, о полицейских, избивающих дубинками негритянских парней, швыряющихся камнями, о коктейлях Молотова, о сидячих забастовках, о правом деле, о Малкольме Иксе и о Союзе афроамериканского единства, который дает ку-клукс-клану отведать его же собственного угощения.

Мне хотелось сказать Заку: Помнишь, как мы ели ледяные кубики кул-эйда под соснами? Помнишь, как ты пел «Черничный холм»? Помнишь?

После целой недели непрерывного траура, как раз когда я думала, что мы теперь вечно будем жить в своих одиноких скорбящих мирках и больше никогда не сядем за стол вместе и не станем работать бок о бок в медовом доме, я обнаружила Розалин на кухне. Она накрывала стол на четверых, расставляя «воскресный» фарфор – тарелки с розовыми цветами и кружевной каймой по краям. Я чуть не умерла от счастья, потому что жизнь, похоже, начала налаживаться.

Розалин выставила на стол восковую свечу, и, кажется, это был первый «ужин при свечах» за всю мою жизнь. А вот что было в его меню: тушеная курица, рис с подливой, масляные бобы, нарезанные ломтиками помидоры, бисквиты и горящая свеча.

Мы едва начали есть, как Розалин спросила Джун:

– Ну, так ты собираешься выходить за Нила или нет?

Мы с Августой перестали жевать и напряженно выпрямились.

– Мое дело – знать, а ваше – выяснять, – ответила Джун.

– И как, скажи на милость, нам это выяснить, если ты говорить не хочешь? – спросила Розалин.

Когда мы закончили есть, Августа выставила на стол из холодильника четыре бутылки ледяной кока-колы с четырьмя маленькими пакетиками соленого арахиса. Мы сидели и смотрели, как она снимает с бутылок крышечки.

– А это еще что такое? – удивилась Джун.

– Это наш любимый десерт, мой и Лили, – пояснила Августа, улыбаясь мне. – Нам нравится сыпать арахис прямо в бутылку, но ты можешь есть его отдельно, если хочешь.

– Наверное, я лучше буду отдельно, – проворчала Джун, закатив глаза.

– Я хотела приготовить коблер, – обратилась к ней Розалин, – но Августа сказала, что сегодня будет кола с орешками. – И это «кола с орешками» из ее уст прозвучало как «сопли с козявками».

Августа рассмеялась:

– Ничего-то они не понимают в деликатесах, верно, Лили?

– Верно, мэм, – ответила я, встряхивая арахис в своей бутылке, из-за чего кола вспенилась, а потом орешки всплыли в коричневой жидкости.

Я прихлебывала и жевала, наслаждаясь ощущением одновременно сладости и солености во рту, глядя в окно, где птицы возвращались в гнезда, а луна только-только начинала струить свет на равнины Южной Каролины, островка земли, где мне было так уютно с тремя женщинами, чьи лица озаряло сияние свечи.

Допив колу, мы перешли в «залу», чтобы вместе читать «Радуйся, Мария» – впервые после смерти Мэй.

Я опустилась на коврик рядом с Джун, а Розалин, как обычно, устроилась в качалке. Августа встала возле Мадонны и сложила предсмертную записку Мэй так, что она стала напоминать маленький бумажный самолетик. Она вставила его в глубокую трещину на боковой поверхности шеи Мадонны. Потом похлопала черную Марию по плечу и испустила долгий вздох, от которого лишенная воздуха комната словно снова ожила. И сказала:

– Что ж, вот и все.

Я ночевала в розовом доме вместе с Розалин со дня смерти Мэй, но когда мы тем вечером стали подниматься по лестнице, я, повинуясь внезапному желанию, сказала:

– Знаешь что? Наверное, я переберусь обратно в медовый дом.

Я вдруг поняла, что скучаю по собственной отдельной комнате.

Розалин уперла руки в боки:

– Господь милосердный, ты устроила такую бучу из-за того, что я переехала сюда и бросила тебя, а теперь сама хочешь меня бросить?!

На самом деле Розалин была совершенно не против моего желания перебраться в медовый дом; она просто не могла упустить шанс подпортить мне малину.

– Так и быть, помогу тебе перенести вещи, – сказала она.

– Ты имеешь в виду – сейчас?

– Не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня, – наставительно сказала она мне.

Полагаю, ей тоже хотелось иметь собственную комнату.

После того как Розалин ушла, я оглядела свой прежний закуток в медовом доме. Как там было тихо! Я могла думать только об одном – о том, что завтра правда выплывет наружу и все изменится.

Я вынула из вещмешка фотографию матери и Черную Мадонну, готовясь показать их Августе, сунула под подушку. Но когда я выключила свет, моя узкая твердая постель заполнилась страхом. Он нашептывал мне обо всех вариантах, в которых моя жизнь могла пойти наперекосяк. Он отправлял меня в тюрьму для девочек-подростков во Флоридских топях. Почему он выбрал именно Флоридские топи, не знаю, вот только я всегда думала, что худшей тюрьмы на свете не существует. Представьте себе всех этих аллигаторов и змей, не говоря уже о жаре еще более сильной, чем у нас здесь, а ведь известно, что на тротуарах Южной Каролины можно поджаривать не только яичницу, но и бекон с колбасой. Я не могла вообразить, как во Флориде вообще можно дышать. Я бы там рухнула замертво от удушья и больше никогда не увиделась с Августой.

Страх не отпускал меня всю ночь. Я отдала бы что угодно, только бы вернуться в комнату Мэй и слушать храп Розалин.

Следующим утром я заспалась, что и неудивительно, учитывая, что всю ночь только дремала вполглаза, к тому же уже несколько обленилась, поскольку отсутствие работы в медовом доме не способствовало трудолюбию. Запах свежеиспеченного пирога доплыл из розового дома прямо до моего топчана, ввинтился в ноздри и разбудил меня.

Когда я пришла на кухню, там были Августа, Джун и Розалин, все в муке; они пекли маленькие однослойные тортики размером с медовую булочку. Работая, они пели, подражая группам Supremes, Marvelettes, Crystals, виляя задами под бессмысленный припев «да-ду-рон-рон».

– Что это вы все тут делаете? – спросила я, широко улыбаясь с порога.

Они перестали петь и захихикали, подталкивая и подпихивая друг друга.

– Ой, вы посмотрите, кто проснулся! – насмешливо проговорила Розалин.

На Джун были брючки-велосипедки лавандового цвета с пуговками-маргаритками по бокам – ничего подобного я раньше на ней не видела. Она пояснила:

– Мы печем кексы ко Дню Марии. Ты как раз вовремя, будешь помогать нам. Разве Августа не сказала тебе, что нынче День Марии?

Я скосила глаза на Августу.

– Нет, мэм, не сказала.

Августа, на которой был один из фартуков Мэй, с оборками, сбегающими по плечам, отерла его передом руки и отмахнулась:

– Наверное, просто забыла об этом упомянуть. Мы здесь празднуем День Марии каждый август вот уже пятнадцать лет. Иди позавтракай, а потом можешь помочь нам. У нас столько дел, что я даже не знаю, управимся ли.

Я наполнила тарелку рисовыми колечками и молоком, пытаясь думать под их тихий перехруст. Как мне провести с Августой разговор, который изменит мою жизнь, когда вокруг творится такое?

– Тысячу лет назад женщины поступали точно так же, – сказала Августа. – Пекли кексы для Марии в ее праздничный день.

Джун взглянула на мое непонимающее лицо.

– Сегодня праздник Успения. Пятнадцатое августа. Не говори мне, что ты никогда о нем не слышала!

А, ну да, конечно, Успение Богородицы – брат Джеральд ведь в каждой второй воскресной проповеди распинался на эту тему! Разумеется, я никогда о нем не слышала. Я покачала в ответ головой.

– В нашей церкви Марию как-то не приветствовали, разве что в Рождество.

Августа улыбнулась и окунула деревянное веретенце для меда в кадушку, стоявшую на столе рядом с тостером. Поливая медом верхушки новой партии кексов, она подробно объяснила мне, что Успение – это не что иное, как вознесение Марии на небеса. Мария умерла и воскресла, и ангелы унесли ее туда в облачных вихрях.

– Это Мэй первой стала называть Успение Днем Марии, – добавила Джун.

– Однако дело не только в Успении, – продолжила Августа, выкладывая готовые кексы на решетки. – Это особое поминовение нашей Мадонны в Цепях. Мы воспроизводим ее историю в инсценировке. К тому же возносим благодарность за урожай меда. Приезжают «дочери Марии». Это наши любимые два дня в году.