Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 27)
– К твоему сведению, я ничего не боюсь!
– Что ж, в таком случае ты – самая эгоистичная стерва, какую я только встречал! – бросил он и пошел к своей машине.
– О господи, – пробормотала Августа.
– Да как ты смеешь так меня называть! – взъярилась Джун. – А ну, иди сюда сейчас же! Не смей уходить, когда я с тобой разговариваю!
Нил продолжал идти как ни в чем не бывало. Даже ни разу не обернулся. Зак, заметила я краем глаза, перестал сгружать магазинные корпуса на тележку и наблюдал за ними, качая головой, словно ему не верилось, что он уже второй раз за день видит перед собой сцену, в которой люди показывают свои худшие стороны.
– Если ты сейчас уйдешь, даже не думай возвращаться! – завопила Джун.
Нил сел в машину, и вдруг Джун рванула к ней со всех ног с помидорами в руках. Она примерилась и швырнула один из них –
– И не возвращайся! – крикнула она вслед отъезжавшему Нилу. По земле потянулась дорожка томатного сока.
Мэй осела на пол, рыдая, с выражением такой внутренней боли, что я почти наяву увидела то самое, нежное, алое сердце под ее ребрами. Мы с Августой отвели ее к стене, и она в который уже раз написала «Джун и Нил» на клочке бумаги и всунула ее между камнями.
Остаток дня заняла работа над магазинными корпусами, которые привезли мы с Заком. Составленные в штабеля по шесть штук, они высились, точно миниатюрные небоскребы, по всему медовому дому. Как сказала Августа, настоящий Пчело-сити.
Мы двенадцать раз загружали центрифугу, проходя все этапы – от ножа для вскрытия сот до разливного чана. Августа не любила подолгу выстаивать мед, потому что тогда терялся вкус. У нас есть два дня, чтобы все сделать, сказала она. И точка. Что ж, зато нам не приходилось хранить мед в специальном помещении с подогревом, чтобы не дать ему кристаллизоваться, поскольку у нас «с подогревом» были все помещения. Хоть на что-то полезное сгодилась каролинская жара.
Как раз когда я думала, что на сегодня все и можно пойти поужинать и прочесть ежевечерние молитвы с четками, оказалось – нет, мы только начали. Августа велела нам загрузить в тележку пустые корпуса и отвезти их в лес, чтобы пчелы могли слететься на запах и провести генеральную уборку. Она никогда не убирала рамки на зимнее хранение, пока пчелы не высосут из сот весь мед до последней капли. По ее словам, остатки меда привлекают тараканов. Но на самом деле, я уверена, дело было в том, что ей нравилось устраивать для пчел вечеринки в честь окончания трудового года и смотреть, как они радостно летят на угощение, словно открыв медовый рай.
Все время, пока мы работали, я не уставала удивляться тому, какое умопомрачение случается с людьми, когда в их жизнь вмешивается любовь. Взять хотя бы меня. Мне казалось, теперь по сорок минут из каждого часа я думала о Заке – о Заке, который был для меня невозможностью. Это слово – невозможность – я повторила себе примерно пять сотен раз. И, доложу я вам, это слово – дьявольски здоровенное полено, подброшенное в костер любви.
Вечером, оставшись в одиночестве в медовом доме, я чувствовала себя странно. Скучала по храпу Розалин так, как скучаешь по шуму океанских волн, после того как привыкла спать под него. Я и не представляла, насколько он меня успокаивал. В тишине присутствовал странный, пухлый, как губка, гул, от которого едва не лопались барабанные перепонки.
Я не знала, в чем было дело – в пустоте ли, в удушающей жаре или в том факте, что было всего девять вечера, – но провалиться в сон не удалось, несмотря на всю усталость. Я содрала с себя майку и трусы и легла на влажные простыни. Мне нравилось ощущение наготы. Маслянистая гладкость простыней, ощущение освобождения.
Я представляла, что слышу звук машины, зарулившей на подъездную дорожку. Представляла, что это Зак, и мысль о том, что он двигается там, в ночи, за стенами медового дома, заставила мое дыхание участиться.
Я встала и подошла в темноте к настенному зеркалу. Жемчужный свет струился сквозь открытое окно за спиной, облегая мою кожу, даруя мне настоящий нимб – не только вокруг головы, но и плеч, ребер и бедер. В очереди людей, заслуживавших нимба, мое место было бы последним, но я разглядывала этот эффект, поддерживая лодочками ладоней груди, изучая свои розовато-коричневые соски, тонкие абрисы талии, каждый мягкий и светящийся изгиб. И впервые чувствовала себя не просто девчонкой-нескладехой.
Я закрыла глаза, и шар, наполненный тоской, наконец взорвался у меня в груди, и когда он это сделал – ну, ясно же, что произошло: только что я грезила о Заке, а вот уже страстно тоскую по матери, представляя, как она зовет меня по имени:
Когда я повернулась к окну, там никого не было. Собственно, я и не рассчитывала, что будет.
Через два дня после того как мы едва не загнали себя, обрабатывая остатки урожая меда, Зак явился с прехорошеньким блокнотом – зеленым с розовыми бутонами на обложке. Он поймал меня на выходе из розового дома.
– Это тебе, – сказал он. – Чтобы с самого начала тебе легко писалось.
И тогда я поняла, что никогда не найду лучшего друга, чем Закари Тейлор. Я закинула руки ему на шею и прижалась к груди. Он тихо охнул, но через секунду его руки сомкнулись вокруг меня, и мы застыли так, в настоящем объятии. Его ладони перемещались вверх и вниз по моей спине, пока у меня едва не закружилась от этого голова.
Наконец он расплел мои руки и сказал:
– Лили, ты нравишься мне больше, чем любая другая знакомая девушка, но ты должна понять, что есть люди, готовые убивать парней вроде меня за один взгляд на таких девушек, как ты.
Я не смогла сдержаться и прикоснулась к лицу Зака в том месте, где на его коже возникала ямочка.
– Извини, – покаялась я.
– Ага. Ты меня тоже, – отозвался он.
Много дней я таскала этот блокнот с собой повсюду. И постоянно писала. Историю о том, как Розалин похудела на 85 фунтов и стала настолько стройной, что никто не смог узнать ее на полицейской фотографии. Историю о том, как Августа ездит повсюду в «медомобиле» – это как библиомобиль, передвижная библиотека, только раздает банки с медом вместо книг. Однако моей любимой была история о том, как Зак становится адвокатом – надирателем задниц и ведет собственную телепрограмму, как Перри Мейсон. Однажды днем я прочла ему этот рассказ за обедом, и он слушал внимательнее, чем ребенок слушает сказку на ночь.
– Потеснитесь-ка, Уиллифред Марчант, – только и сказал он.
Глава восьмая
Медоносные пчелы зависят не только от физического контакта с колонией; им также требуется социальное товарищество и поддержка. Изолируйте медоносную пчелу от ее сестер – и она вскоре погибнет.
Августа сорвала страницу июля с настенного календаря, висевшего над ее столом в медовом доме. Я хотела было сказать ей, что на самом деле до конца июля еще пять дней, но подумала, что она и так это знает. Просто ей хотелось, чтобы июль уже закончился и начался август – ее особый месяц. Так же как июнь был месяцем Джун, а май принадлежал Мэй.
Августа объяснила мне, что в детстве, когда наступал особый месяц каждой из них, мать освобождала именинницу от домашних обязанностей и позволяла ей лакомиться любимой едой, даже если она была вредна для зубов, и ложиться спать на целый час позже остальных, занимаясь в это время всем, что душа пожелает. Августа говорила, что ее душа тянулась к книгам, так что целый месяц она могла валяться на диване в тишине гостиной и читать, после того как ее сестры отправлялись в постель. По ее словам, это было самое светлое время ее детства и юности.
Выслушав эту историю, я долго думала, пытаясь понять, в честь какого месяца хотелось бы выбрать имя мне. Я выбрала октябрь, золотую осень с прекрасной погодой, и мои инициалы тогда были бы «О. О.» – Октобер Оуэнс – то есть получилась бы интересная монограмма. И представила, как весь месяц ем на завтрак трехслойный шоколадный торт, а перед сном по часу пишу классные рассказы и стихи.
Я бросила взгляд на Августу, которая стояла у стола с июльской страничкой в руке. На ней было белое платье с лаймово-зеленой шалью, повязанной вместо пояса, – так же она была одета в тот первый день, когда мы с Розалин явились сюда. Единственным назначением этой шали было добавить яркую деталь. Августа гудела себе под нос любимую песенку сестер: «На могилку на мою улей ты поставь, пусть стекает, каплет мед…» И я подумала, какой, должно быть, хорошей, доброй была их мать.
– За дело, Лили, – сказала она. – Нам еще надо наклеить этикетки на все эти банки, а рабочих рук всего четыре – твои да мои.
Зак в тот день развозил мед по торговым точкам во всем городе и забирал деньги от продаж прошлого месяца. «Медоденежки» – так их называл Зак. Несмотря на то что основной поток меда уже сошел, пчелы продолжали собирать нектар, занимаясь своим делом. (Пчелу невозможно заставить перестать трудиться, как ни старайся.) Зак говорил, что мед Августы приносит по пятьдесят центов за фунт. По моим расчетам, она должна была купаться в «медоденежках». И мне было непонятно, почему она до сих пор не выстроила себе шикарный ярко-розовый особняк.
Дожидаясь, пока Августа вскроет коробку с новой партией этикеток «Черная Мадонна», я разглядывала кусок медовых сот. Люди не осознают, насколько пчелы умны – умнее даже, чем дельфины. Пчелы достаточно хорошо разбираются в геометрии, чтобы возводить бесконечные ряды идеальных шестиугольников с такими ровными сторонами, что они кажутся выстроенными по линейке. Они берут обычный цветочный нектар и превращают его в вещество, которым все люди на свете обожают поливать бисквиты. И я сама была свидетелем, как за какие-то пятнадцать минут примерно пятьдесят тысяч пчел обнаружили пустые магазинные корпуса, которые Августа оставила им для очистки, передавая друг другу информацию об этом на каком-то высокоразвитом пчелином языке. Но главное, они были трудолюбивы настолько, что буквально могли уработаться до смерти. Иногда мне так и хотелось сказать им: