Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 25)

– На самом деле я всегда их знала, – парировала я. – Просто надеялась, что нам не придется уехать сразу.

Мне показалось, ее лицо немного смягчилось, когда я это сказала, но, возможно, я выдавала желаемое за действительное.

– Силы небесные, что это еще за разговоры об отъезде? – спросила Августа, стоя в дверях. Ни одна из нас не заметила, как она вошла. Она взглядом пригвоздила Джун к месту. – Никто не хочет, чтобы вы уезжали, Лили, пока вы сами не будете к этому готовы.

Стоя рядом со столом Августы, я перебирала пальцами стопку документов. Джун прокашлялась.

– Ну, пойду я, пожалуй, мне заниматься нужно, – сказала она и вылетела за дверь.

Августа подошла к столу и села.

– Лили, ты можешь поговорить со мной. Ты ведь это знаешь, правда?

Не дождавшись ответа, она поймала меня за руку и притянула к себе, усадив прямо на колени. Они были не такие, как у Розалин – у той колени были мяконькие, точно матрас, – худые и угловатые.

Ничего мне так не хотелось, как излить ей всю душу. Вытащить из-под топчана вещмешок и достать оттуда вещи, принадлежавшие моей матери. Мне хотелось показать ей образок черной Марии и сказать: вот это принадлежало моей матери – один в один такая же картинка, как та, которую ты клеишь на банки со своим медом. А на обороте у нее написано – «Тибурон, Южная Каролина». Так я и поняла, что она, должно быть, здесь бывала. Мне хотелось показать Августе фотографию и спросить: ты когда-нибудь ее видела? Не торопись. Подумай хорошенько.

Но я пока так и не прижала ладонь к сердцу черной Марии в розовом доме, и мне было слишком страшно начинать рассказ, не сделав хотя бы этого. Я прислонилась к груди Августы, оттолкнув прочь свое тайное желание, боясь, что она скажет: Нет, я эту женщину никогда в жизни не видела. Уж лучше было вообще ничего не знать.

Я с трудом поднялась на ноги.

– Пойду, наверное, на кухне помогу… – и я пересекла весь двор, ни разу не оглянувшись.

Тем вечером, когда темнота наполнилась пением сверчков, а Розалин аккомпанировала им храпом, я от души выплакалась. Даже сама точно не знала из-за чего. Из-за всего, наверное. Из-за того, что мне было ненавистно врать Августе, которая была ко мне так добра. Из-за того, что Розалин, наверное, была права насчет мира грез. Из-за того, что я была совершенно уверена – Дева Мария не осталась на персиковой ферме, подменяя меня, как подменяла Беатрис.

Почти каждый вечер приходил Нил и сидел с Джун в «зале», пока мы, остальные, смотрели по телевизору в гостиной «Беглеца». Августа говорила: ну, когда уже беглец возьмется за дело, найдет однорукого и со всем этим покончит?

Во время перерывов на рекламу я делала вид, что пошла попить воды, а сама прокрадывалась по коридору к «зале» и пыталась разобрать, о чем разговаривают Джун с Нилом.

– Мне хотелось бы, чтобы ты объяснила, почему нет, – услышала я однажды вечером слова Нила.

И ответ Джун:

– Потому что я не могу.

– Это не причина.

– Ну, другой причины у меня нет.

– Послушай, я ведь не стану дожидаться вечно, – сказал Нил.

Я с замиранием сердца ждала, что скажет на это Джун, и тут Нил, ни слова не говоря, вышел из «залы» и застал меня, прижавшуюся к стене, подслушивавшую их личный разговор. Я целую секунду была уверена, что он сейчас сдаст меня Джун, но он шагнул обратно, захлопнув за собой дверь.

Я пулей рванула в гостиную, но все равно успела услышать, как из горла Джун вырвались первые рыдания.

Однажды утром Августа послала нас с Заком на пасеку в шести милях[23] от дома, чтобы мы привезли последние рамки, с которых надо было снять урожай. Господи помилуй, какая же была жара! К тому же на каждый кубический дюйм воздуха приходилось не меньше десятка мошек.

Зак гнал «медовоз» с максимальной скоростью, на которую тот был способен, а именно – около тридцати миль[24] в час. Ветер трепал мои волосы и наполнял грузовик ароматом свежескошенной травы.

Обочины дорог были усеяны клочками только что собранного хлопка, который сдувало с грузовиков, отвозивших его на фабрику в Тибуроне. Зак говорил, что в этом году фермеры и сеяли, и собирали урожай раньше обычного из-за нашествия хлопкового долгоносика. Разбросанный вдоль шоссе хлопок на вид было не отличить от снега, из-за чего мне страстно хотелось, чтобы налетела метель и охладила все вокруг.

Я впала в грезы наяву: вот Заку приходится остановить грузовик, потому что из-за снега ничего не видно, и мы устраиваем битву снежками, кидаясь друг в друга мягким белоснежным хлопком. Потом мы строим снежную пещеру и засыпаем в ней, сплетясь телами, чтобы было теплее, и наши руки и ноги похожи на черно-белые косички… Эта последняя мысль настолько потрясла весь мой организм, что я застучала зубами, сунула ладони в подмышки и облилась холодным потом.

– С тобой все в порядке? – спросил Зак.

– Да, а что?

– Да просто ты дрожишь.

– Все нормально. Со мной иногда бывает.

Я отвернулась и стала смотреть в окно, за которым не было ничего интересного, кроме полей да торчавших местами деревянных амбаров-развалюх или изредка старого, заброшенного, когда-то окрашенного цветной краской дома.

– Далеко еще? – спросила я тоном, который явно намекал, что мне не терпится закончить эту поездку.

– Ты чем-то расстроена? Или что?

Я не стала отвечать ему, сверля взглядом пыльное ветровое стекло.

Когда мы свернули с шоссе на разъезженный проселок, Зак пояснил, что мы находимся на участке, принадлежащем мистеру Клейтону Форресту, который размещал мед и свечи «Черная Мадонна» в приемной своей адвокатской конторы, чтобы его клиенты могли их покупать. В обязанности Зака входила доставка новых партий меда и свечей людям, которые продавали их на условиях консигнации[25].

– Мистер Форрест разрешает мне бывать в своем офисе, – похвалился Зак.

– Угу.

– Рассказывает о выигранных им делах.

Мы наехали на корень, и нас так тряхнуло на сиденье, что мы врезались головами в крышу, и от этого мое настроение почему-то перевернулось вверх тормашками. Я начала безудержно хохотать, точно кто-то держал меня и щекотал под мышками. Чем больше моя голова ударялась о стенки и крышу грузовика, тем заливистее я хохотала, пока у меня не начался сплошной припадок веселья. Я смеялась так, как Мэй плакала.

Поначалу Зак старался нарочно наезжать на корни, просто чтобы услышать мой смех, но потом занервничал, поскольку понял, что я не могу остановиться. Он прокашлялся и замедлял ход до тех пор, пока нас не перестало трясти.

Наконец, мой припадок, чем бы он ни был, иссяк. Мне вспомнилось, какое это было удовольствие – упасть в обморок в тот день, когда приходили на богослужение «дочери Марии», и я подумала: вот бы потерять сознание прямо здесь, в грузовике. Я даже позавидовала черепахам с их панцирями, в которых они могут исчезать, когда вздумается.

Я остро осознавала происходящее. Дыхание Зака, его рубашка, расстегнутая на груди, одна рука, небрежно лежащая на руле грузовика. Темная, тяжелая даже на вид. Таинство его кожи.

Глупо думать, что некоторые вещи не могут случиться никогда, даже если это такая вещь, как влечение к неграм. Я честно считала, что со мной такого не произойдет, так же как вода не может течь в гору, а соль не может быть сладкой. Типа закон природы. Может быть, причина была просто в тяге к тому, чего я не могла получить. А может быть, человеческие желания вспыхивают самопроизвольно, и им нет дела до правил, по которым мы живем и умираем. Представлять надо то, чего никогда не было, как сказал Зак.

Он остановил «медовоз» у пасеки из двадцати ульев, стоявших в рощице, летом дававшей пчелам тень, а зимой – укрытие от ветра. Пчелы оказались более нежными созданиями, чем мне представлялось. Их жизни вечно угрожали если не клещи, так пестициды или ненастье.

Зак выбрался из кабины и вытащил из кузова оборудование – шлемы, запасные магазинные корпуса, свежие рамки для расплода и дымарь, протянув его мне, чтобы я запалила. Я пробиралась по зарослям камфорной травы и дикой азалии, переступая через муравейники огненных муравьев и размахивая дымарем, пока он снимал крышки с ульев и заглядывал внутрь, ища закупоренные рамки.

По движениям Зака было видно, что он по-настоящему любит пчел. Мне даже не верилось, что он способен быть таким нежным и мягкосердечным. С одной из поднятых им рамок закапал мед необычного сливового цвета.

– Да он же фиолетовый! – ахнула я.

– Когда становится жарко и цветы вянут, пчелы начинают сосать ягоды бузины. От этого мед становится фиолетовым. Люди готовы платить по два доллара за банку фиолетового меда.

Он макнул палец в соты и, приподняв сетку вокруг моего лица, поднес руку к моему рту. Я открыла рот, обхватила его палец губами и обсосала дочиста. Солнечная улыбка мелькнула на его лице, и меня бросило в жар. Он наклонился ко мне. Я хотела, чтобы он откинул сетку и поцеловал меня, и поняла, что он этого хочет, по тому, как сцепились наши взгляды. Так мы и стояли, а пчелы вились вокруг наших голов, жужжа, как скворчащий бекон на сковороде. Этот звук уже не воспринимался как опасность. Опасность, дошло до меня – это вещь, к которой можно привыкнуть.

Но вместо того чтобы поцеловать меня, Зак повернулся к следующему улью и продолжил работу. Дымарь потух. Я шла за ним, и никто из нас не произносил ни слова. Мы загрузили заполненные медом магазинные корпуса в грузовик – все так же молча, словно языки проглотили – и продолжали молчать, пока не проехали границу городка, обозначенную информационным щитом.