Сью Кид – Тайная жизнь пчел (страница 15)

У одних людей есть шестое чувство, а другие лишены его напрочь. Полагаю, у меня его просто не может не быть, потому что в тот же миг, когда моя нога ступила в этот дом, я ощутила кожей трепет, стремительный ток, который пробежался вверх по позвоночнику, вниз по рукам и пульсом вырвался из подушечек пальцев. Я практически истекала излучением. Тело понимает многие вещи задолго до того, как их осмыслит разум. И мне стало интересно: что знает мое тело такого, чего не знаю я?

Повсюду в доме пахло мебельным воском. Кто-то обработал им всю «залу» – большую комнату с ковриками, отделанными бахромой, со старым пианино, накрытым кружевной дорожкой, и плетеными креслами-качалками, застеленными вязаными шерстяными платками. Перед каждым креслом стояли маленькие бархатные скамеечки. Бархатные. Я подошла и провела по одной из них рукой.

Потом подошла к раскладному столу-книжке и принюхалась к восковой свече, которая пахла точно так же, мебельным воском. Она стояла в подсвечнике в форме звезды рядом с не до конца собранным пазлом; что там была за картинка, разобрать не удалось. Широкогорлая бутылка из-под молока с букетом гладиолусов стояла на другом столе под окном. Шторы были из органди, причем не из какой-нибудь там обычной белой органди, а из серебристо-серой, так что воздух, проходящий сквозь них, приобретал слегка дымчатое мерцание.

Представьте себе стены, на которых ничего нет, кроме зеркал. Я насчитала пять, и каждое – в большой бронзовой раме.

Потом я повернулась и посмотрела на дверь, через которую мы вошли. В углу возле нее стояла резная скульптура женщины почти три фута[17] высотой. Это была одна из тех фигур, что в былые времена украшали нос кораблей, такая старинная, что, насколько я понимала, вполне могла бы приплыть в Америку на «Санта-Марии» вместе с Колумбом.

Она была чернее черного, вся перекрученная, как морской плавник под действием непогоды; ее лицо было картой всех штормов и путешествий, через которые она прошла. Ее правая рука была воздета, словно указывая путь, вот только пальцы были сжаты в кулак. Оттого вид у нее был весьма серьезный, словно при необходимости она могла поставить на место кого угодно.

Хотя она не была одета как Дева Мария и ничем не напоминала картинку на банках с медом, я сразу поняла, что это она. На ее груди виднелось поблекшее красное сердце, а там, где ее тело некогда сливалось с деревом корабля, был нарисован желтый полумесяц, облупившийся и кривой. Свеча в высоком красном стаканчике отбрасывала отблески и искорки, мерцавшие по всему ее телу. Она казалась одновременно и сильной, и смиренной. Я не знала, что и думать о ней, но чувство, которое я ощущала, было магнетическим и большим – до боли, словно этот полумесяц проник в мою грудь и заполнил ее.

Это ощущение мне было знакомо – однажды оно возникло у меня, когда я возвращалась домой от персикового ларька и видела, как солнце струило свой свет под конец дня, заливая верхушки фруктовых деревьев жидким пламенем, в то время как у корней их собиралась темнота. Тишина парила над моей головой, красота множилась в воздухе, а деревья были так прозрачны, что мне казалось, стоит хорошенько приглядеться – и увидишь внутри чистоту. Тогда у меня тоже заныло в груди, совсем как сейчас.

Губы статуи были чуть растянуты в прекрасной повелительной полуулыбке, отчего обе мои ладони сами потянулись к горлу. Все в этой улыбке говорило: «Лили Оуэнс, я вижу тебя насквозь».

Я чувствовала: она знает, сколько во мне на самом деле лжи, убийственности, ненависти. Как я ненавижу Ти-Рэя и девчонок из школы, но главное – саму себя за то, что отняла жизнь у своей матери.

Мне захотелось плакать, а в следующий миг – смеяться, потому что эта статуя заставила меня чувствовать себя Лили-Которой-Дарят-Улыбку, словно и во мне тоже была доброта и красота. Словно у меня действительно был весь тот прекрасный потенциал, которым я обладала, если верить миссис Генри.

Стоя там, я и любила себя, и ненавидела. Вот что сделала со мной черная Мария – заставила в одно и то же время ощущать и мою славу, и мой позор.

Я шагнула ближе к ней и уловила слабый аромат меда, исходивший от дерева. Мэй подошла и встала рядом со мной, и теперь я не чуяла ничего, кроме запаха помады от ее волос, репчатого лука от рук, ванили в ее дыхании. Ее ладони были розовыми, как и подошвы ступней, а локти темнее остальной кожи, и по какой-то неясной причине это зрелище наполнило меня нежностью.

Августа Боутрайт вошла в комнату в очках без оправы и лаймово-зеленой шали, повязанной на поясе.

– Кто это у нас тут? – спросила она, и звук ее голоса мгновенно привел меня в чувство.

Она была словно миндально-масляная от пота и солнца, с лицом, гофрированным тысячью карамельных морщинок, с волосами, которые казались припыленными мукой, но все остальное в ней выглядело на пару десятков лет моложе.

– Я Лили, а это Розалин, – сказала я, чуть замешкавшись при появлении за ее спиной Джун, которая застыла в дверях. Я открыла рот, не имея ни малейшего представления, что говорить дальше. И то, что из него вылетело, стало неожиданностью для меня самой. – Мы убежали из дома, и нам некуда податься, – сказала я ей.

В любой другой день своей жизни я могла бы, не напрягаясь, победить в конкурсе по плетению небылиц – и вот, вот что я выдала: жалкую правду! Я следила за их лицами, особенно за лицом Августы. Она сняла очки и помассировала вдавлинки на переносице. Воцарилась такая тишина, что стало слышно, как в другой комнате тикают часы.

Августа вновь надела очки, подошла к Розалин и внимательно изучила швы у нее на лбу, порез под глазом, синяки вокруг виска и на руках.

– Похоже, вас избили.

– Когда мы убегали, она упала с переднего крыльца, – поспешила вставить я, вновь возвращаясь к своему естественному состоянию – вранью.

Августа с Джун переглянулись, а Розалин сощурила глаза, намекая мне, что я опять взялась за свое – говорю за нее, как будто ее тут и вовсе нет.

– Что ж, можете пожить у нас, пока не разберетесь, что делать дальше. Не можем же мы просто бросить вас на обочине, – сказала Августа.

Джун вдохнула так, будто вобрала в легкие почти весь воздух в доме.

– Но, Августа…

– Они останутся здесь, – повторила та с такой интонацией, которая отчетливо дала понять, кто здесь старшая сестра, а кто младшая. – Все будет нормально. У нас есть топчаны в медовом доме.

Джун вылетела вон, только красная юбка мелькнула в дверном проеме.

– Спасибо вам, – сказала я Августе.

– Пожалуйста. А теперь присядьте. Я принесу оранжаду.

Мы расположились в креслах-качалках, а Мэй осталась стоять на страже, улыбаясь все той же улыбкой с легкой безуминкой. Мышцы ее рук, как я заметила, были хорошо развиты.

– Как так получилось, что у вас всех имена по календарю[18]? – спросила ее Розалин.

– Наша мать обожала весну и лето, – ответила Мэй. – У нас была еще Эйприл, но… она умерла маленькой, – улыбка Мэй растаяла, и вдруг она ни с того ни с сего начала напевать без слов мелодию «О, Сюзанна!», да так решительно, будто от этого зависела ее жизнь.

На наших глазах пение переросло в рыдания. Она плакала так, будто смерть Эйприл случилась буквально в эту самую секунду.

Наконец вернулась Августа с подносом; на нем стояли четыре креманки, на ободки которых были красиво насажены ломтики апельсина.

– О, Мэй, золотко, поди-ка к стене и поплачь там, – сказала она, указав сестре на дверь и легонько подтолкнув ее в нужную сторону.

Августа повела себя так, будто это норма – подумаешь, в любом доме Южной Каролины такое может случиться.

– Вот, угощайтесь – оранжад, – сказала она нам.

Я деликатно отпила глоток. Зато Розалин выхлебала свою порцию залпом, а потом рыгнула, да так, что мальчишки из моей школы изошли бы зеленой завистью. Невероятно!

Августа сделала вид, будто ничего не слышала, а я уперлась взглядом в бархатную скамеечку, страдая из-за того, что Розалин повела себя так некультурно.

– Значит, вы – Лили и Розалин, – заговорила Августа. – А фамилии у вас есть?

– Розалин… э-э, Смит и Лили… Уильямс, – с запинкой солгала я, а потом пошло как по маслу: – Видите ли, моя мать умерла, когда я была маленькой, а потом и отец погиб – в прошлом месяце в тракторной аварии на нашей ферме в округе Спартанберг. У меня здесь не осталось никого из родственников, поэтому меня хотели отдать в приемную семью.

Августа покачала головой. Розалин тоже покачала, но по иной причине.

– Розалин была у нас домработницей, – продолжала я. – У нее никого нет, кроме меня, и мы решили отправиться в Виргинию, чтобы найти мою тетю. Вот только денег у нас нет, так что, если у вас тут найдется какая-нибудь работа, мы могли бы немного подзаработать, прежде чем двигаться дальше. Мы на самом-то деле не очень торопимся в Виргинию.

Розалин бросала на меня гневные взгляды. Около минуты не было слышно ни звука, не считая звяканья льда в креманках. Я и не сознавала раньше, насколько жарко и душно было в комнате, насколько активно работали мои потовые железы. А теперь буквально учуяла собственный пот. Мои глаза метались то к черной Марии в углу, то вновь к лицу Августы.

Она отставила креманку. Я ни у кого не видела глаз такого цвета – чистейшего оттенка имбиря.

– Я сама родом из Виргинии, – сказала она, и по какой-то причине ее слова вновь запустили во мне электрический ток, пробежавший по моим конечностям, когда я впервые вошла в эту комнату. – Что ж, ладно. Розалин может помогать Мэй по дому, а ты будешь помогать мне и Заку с пчелами. Зак – мой основной помощник, так что я не смогу вам ничего заплатить, но, по крайней мере, у вас будет крыша над головой и еда на то время, пока мы не свяжемся с твоей тетей и не спросим, сможет ли она прислать вам денег на автобус.