Сью Берк – Интерференция (страница 4)
Я почти месяц оттачивала свои знания классического английского и в этот период обнаружила частые ссылки на анализ, проведенный историком по имени Ли Мин. Он был стерт в записях на китайском языке, но цитировался в работах на классическом английском, которые избежали рук менее образованных цензоров. По этим цитатам я восстановила его положение:
«Нам следует возблагодарить Небеса за Великую Потерю. Развитие человечества привело нас к стадии варварства в результате перенаселенности. В борьбе за выживание исчезли должные взаимоотношения между индивидуумом и обществом, а также между институтами и нациями. Война грозила поглотить мир и разрушить его. В числе этих бедствий было загрязнение окружающей среды, порождавшее болезни. Небеса избавили нас от войны с помощью болезни, что стало благословением не для одного поколения, а для сотен. Вместо перенаселенности появилось пространство. Вместо конкуренции – сотрудничество. Вместо загрязнения – чистая планета. Вместо бедности – богатство. Так Небеса подарили миру болезнь. Страшный разлив был осушен до того, как он смыл те самые реки, которые его породили».
Могилу Нанкси обнаружили и вскрыли вскоре после этого анализа Ли, а с ней было захоронено завещание:
«Только болезнь может предотвратить войну – жребий страшнее мора, ибо грядущая война убьет всех нас. Я решила спасти человечество более мягким способом. Я оплакиваю потери и радуюсь тому, что некоторые выживут».
Могла ли это быть я? Я спасла мир?
– Попробуй локализоваться здесь.
Светловолосый немолодой мужчина нажал кнопку на коробочке, и я закрыла глаза. Я увидела и услышала обычный фон моего собственного канала, подогнанного под меня за многие годы. Сообщения, напоминания, возможно, интересные моменты, незавершенные проекты, архив, новости, местоположение родных и друзей, погода, несколько разговоров…
– Терпение, – сказал он. – Сначала у тебя своя частота. У каждого она своя. А теперь постарайся потерять свой сигнал. Каждый может такое сделать, и это бывает чертовски досадно. Но сделай это не случайно, сделай это намеренно.
Это была моя третья попытка. В первые две я ничего не добилась, но этот резковатый мужчина в старомодном клетчатом пиджаке был терпелив.
– Я его теряла только в тот момент, когда включалась и выключалась, – сказала я.
– Ну, так попробуй это сделать. Все люди разные. Если тебе так удобнее, то так и делай.
Я пыталась сделать то, что было бы незаконным, если бы кто-то из законодателей счел такое возможным, если бы имел достаточно знаний в многовековой области науки, посвященной одному из основных видов энергии, электромагнетизму. Понятно, что можно менять частоту радиоволн с помощью радиоприемника-передатчика, так что их запрещено было иметь в частной собственности, а вот с помощью собственного разума и чипа такое сделать было нельзя.
По крайней мере, считалось, что нельзя. В Гренландии никто и не мог, а вот Лондон всегда нарывал бунтарскими субкультурами. Этот блондин, исконный брит, обязательно подчеркивающий этот факт, считал себя ниспровергателем основ: он стремился подорвать мировое единство и восстановить древнюю независимость, устранив контроль над населением и вернув ему свободу. По крайней мере, так он говорил. Я вышла на него через знакомого знакомых, который принадлежал к группе, посвятившей себя сохранению «чистого» английского.
Я отключилась и сосредоточилась на реальности вокруг меня. Я сидела на жестком оранжевом стуле в подвале подвала рядом с установкой рециркуляции воды. Вдоль одной из стен выстроились прозрачные белые баки, между которыми оставалось небольшое пространство для доступа ремонтникам. Световолокно над ними создавало сложные тени. Пыльный бак рядом со мной тихо булькал, а воздух пропах плесенью бактерий, поедающих отходы здания.
Оставаясь в этом отвлекающем пространстве, я отключилась, а потом попыталась снова подключиться к моей трансляции, не смогла и попыталась снова. Вместо этого я словно издалека услышала свист, транслируемый почти на моей частоте. Я попыталась подтянуть его поближе, но это оказалось похоже на попытку вспомнить что-то, чего я на самом деле не знала, – что нужно было учить с нуля, а не вспоминать… и потом я услышала все полностью.
– Я поймала тон.
Он нажал следующую кнопку на своем передатчике.
– А теперь я слышу музыку.
– А теперь следуй за ней.
Он медленно поворачивал диск настройки.
Я пыталась следовать за музыкой, волоча к ней свою память и внимание, словно якорь. Я его догнала – и осознала, что вспотела, запыхалась и раскачиваюсь в такт.
– Ого, ты молодец! Ни у кого не получается настолько быстро это схватить. Честно. Отдохни минуту, и повторим.
Я немного подышала глубоко и кивнула. Он снова повернул диск.
Я опять попыталась идти к музыке. Было немного проще. Но голова раскалывалась.
После каждой тренировки голова у меня болела, но меньше, чем в предыдущий раз. И каждый раз, неделя за неделей, я старалась освоить очередную деталь этой техники.
Музыка позволяла мне настроиться на каналы других людей, словно это были мои собственные, потому что я использовала их реакцию на музыку как способ локализации нужной трансляции. Трансляции шли с относительно небольшого количества антенн: это говорили всем, но мало кто это осознавал по-настоящему. Действия реципиентов – такие, как движения под музыку, – давали указания на то, на какую именно антенну они настроены, но, возможно, существовали и другие подсказки для обнаружения их канала. Мне хотелось понять, насколько далеко я могу зайти.
Натянув капюшон так, чтобы он прятал мое лицо, я шла следом за профессором лингвистики, который отличался ленивым стилем преподавания и слабым словарным запасом. Я не знала, куда он направляется, но, конечно же, он, как и большинство людей, полагался на свой канал, а не на ориентацию в реальном пространстве. Он приостанавливался на каждом перекрестке, определяя свой маршрут: да, он пользовался своим каналом! Я начала его искать.
Еще до того, как он добрался до следующего перекрестка, где терпеливо выжидал (даже такие мелкие нарушения, как переход в неположенном месте, отслеживались и запрещались), я нашла антенну и передачу на его визуальную накладку. Нужное направление, ведущее к его цели, будет выделено зеленым, а неправильное – красным. Я сосредоточилась и поменяла цвета: так, как если вы пристально на что-то смотрите, а потом закрываете глаза и видите все наоборот. Я отправила это как предпочтительное сообщение… по крайней мере, попыталась так сделать. Каждый может передавать и принимать на своей частоте, а с моей подготовкой я могла передавать и на других частотах. Для геолокации он мог получать данные из нескольких источников, но один должен был обобщать полученное от остальных и становиться предпочтительным сообщением. Этот процесс не был секретом, но только техникам нужно было разбираться в том, как волны усиливают друг друга. Я это выучила… или мне хотелось так думать.
Он дошел до угла и повернул налево вместо того, чтобы продолжать идти прямо, как следовало бы. Он увидел то, что захотелось мне, а не то, что должен был увидеть.
Я села на скамейку передохнуть: у меня между грудями лилась струйка пота. У меня уже не темнело в глазах от головной боли, но она оставалась сильной – и у меня было такое чувство, словно я закончила спринт в триста метров. А еще я ликовала. Была полна надежды.
Это запретное умение может как-то способствовать моему побегу – если у меня появится такой шанс.
Среди стеллажей библиотеки Института английских исследований меня остановила одна из библиотекарш. Она была старая, деловитая и, похоже, все замечала. Ее седые волосы были зачесаны назад и стянуты, одежда на ней была простая и утилитарная, словно она не могла позволить себе никакой другой (а может, и не могла, если семья предоставила ей жить на одну только заработную плату научного ассистента).
– Ты знаешь про Мир? – спросила она. – Это та колония – единственная, – которая отправила на Землю несколько сообщений в восьмидесятых годах двадцать третьего века. Туда собираются отправить рабочую группу, попробовать ее найти.
– Сейчас, после стольких лет?
– Бюрократия работает медленно. Как бы то ни было, им понадобится лингвист, и с твоим знанием истории ты бы подошла. Конечно, если захотела бы лететь. Дорога долгая, ты потеряешь всех, кого знаешь. Но когда вы вернетесь, все может быть иначе.
Ей не нужно было уточнять, что это за «все», особенно для женщин, и что мало каким межзвездным экспедициям требовался лингвист. Уже этого хватило бы, но если я полечу, я к тому же сбегу от Н. В. А. Я ответила с бесстрастностью, которой не чувствовала:
– Возможно, и захотела бы.
Она переслала мне предложение о создании рабочей группы, и оно повисло у меня перед глазами, сияя под моим восторгом. Колония находилась в пятидесяти восьми световых годах от Земли – и в такой дали человек мог быть свободным и независимым.
– Мне надо подумать.
Я могла бы отправиться на Марс или на этот самый Мир. Мне все подойдет.
– Конечно. Если решишься, я попрошу какого-нибудь профессора дать тебе хорошую рекомендацию. Многие профессора мне обязаны.
Я провела кое-какие самостоятельные изыскания. Оказалось, что перед отлетом колонисты составили Конституцию на вычурном классическом английском. Большая ее часть была посвящена вопросам управления, но ее «Статья II: принципы и цели» ясно говорила: «Содружество заявляет и подтверждает свою решимость обеспечить полное и равноправное участие всех своих граждан в его деятельности и усилиях вне зависимости от расы, видовой принадлежности, цвета, пола, инвалидности, богатства или бедности, склонностей или сексуальной ориентации, возраста, национального происхождения или веры».