Святослав Сахарнов – Избранное. Том второй. Повести и рассказы (страница 86)
— Так вот он какой — Изменный! — крикнул мне в ухо Аркадий.
Земля стала приближаться, увеличивалось озеро, росли деревья, чудовищно увеличился весь остров. Отчаянно, из последних сил взревел двигатель. Ноги ощутили удар, мотор чихнул и остановился. Тишина, как обвал, придавила нас.
Пилот открыл дверь.
К вертолёту сбегались люди в ватниках.
Сопровождаемые кучкой рыбаков, мы пошли по посёлку.
— Их к бригадиру надо! — сказал кто-то.
В бараке в низкой и тесной комнатке сидел за столом худощавый чернобородый человек. Он сидел согнувшись в три погибели над громадным, разграфлённым на мелкие клеточки листом и с ожесточением вписывал в них тупым карандашом неуклюжие большие цифры.
— Совсем задурили голову, — сказал чернобородый, поднимая от листа невидящие глаза. — Кому это, скажи, пожалуйста, нужно? Вот сижу. Нет чтоб в море ходить.
Мы с Аркадием вежливо слушали.
— Без статистики нельзя, — сказал я, поняв наконец, о чём идёт речь. — Это у вас улов?
Чернобородый кивнул.
— Матевосян, — сказал он. — Моя фамилия Матевосян. Вы кто — туристы? Жить у нас будете?
Мы объяснили, что хотели бы остановиться на месяц-два.
— У нас свободно, живи где хочешь, — сказал бригадир. — Раньше народу было много, комбинат хотели строить, не стали. Теперь мы от Кунашира работаем…
Аркадий сказал:
— Может быть, поговорим? Нам нужна ваша помощь.
— Потерпите немного. Совсем пропадаю. — И, обращаясь к рыбаку, который привёл нас, бригадир сказал: — Григорьев, покажи им какой-нибудь пустой дом. Если стёкол нет — фанеркой забей, дров принеси, в общем — сообразишь.
Дом, в который привёл нас Григорьев, был действительно пуст, двери и окна прихвачены гвоздями, в щелях гулял ветер.
— Прекрасно! — Аркадий сиял.
Скоро в железной круглой дымной печке гудело пламя.
Вечером, прежде чем заснуть, я вышел на крыльцо. Звёздный свет лежал на уставшем за день океане, на горизонте то разгорался, то погасал огонь далёкого маяка, в посёлке в окнах слабо и неверно светились оранжевые огоньки.
Утром нас разбудил кто-то шумный и властный. По комнате ходил человек, он гремел сапогами, переставлял на плите посуду, распахивал одно за другим окна.
Это был Матевосян.
— Проснулись? — сказал он. — Долго у нас не спят. Это что у вас — ботинки? В ботинках здесь тоже не ходят. Возьмите на складе резиновые сапоги. — Он уселся на табуретку. — Так что за дело? Короче — мне через час в море.
Аркадий рассказал, что мы приехали искать следы «Минина».
— А в памяти ни у кого не осталось: на скалы ведь выскочили сразу два парохода, — закончил он. — Может, какие разговоры, слухи?
Бригадир пожал плечами:
— Чего-чего, а обломков всяких тут хватает. Идёшь с тралом, особенно если с донным, зацепит, поднимешь — кусок железа. Всё время цепляем. Я почему про донный — это мы гребешка ищем. Ведь у нас что в плане? — гребешок, трепанг, морские ежи, мидии… Одним словом, морепродукты… Вам на острове сидеть расчёта нет, надо в море идти. Хотите завтра к Двум Братьям?
Мы радостно переглянулись.
Глава тринадцатая,
где меня облачают в водолазный костюм
На следующий день маленький водолазный бот, деревянный, с высокой надстройкой на носу, тарахтя и раскачиваясь, вынес нас из бухты, чтобы направиться к двуглавой скале, которая одиноко возвышалась на горизонте.
Здесь бот поставили на якорь. Григорьев натянул на себя толстое, в два пальца, вязаное белье, напялил сверху оранжевые резиновые штаны, надел стальное кольцо-пояс, резиновую рубаху с капюшоном и маской, накатал подол рубахи на кольцо, затянул пружиной.
Запустили помпу.
— Давай! — сказал Матевосян.
Григорьев, тяжело ступая медными башмаками пошёл к трапу. Ему подали верёвочный мешок с петлей — питомзу и острый багорок с ручкой.
В том месте, где исчез водолаз, вспыхнуло, забурлило облако пузырей.
Я сидел, прижав к уху телефонную трубку, и слушал, как хрипит, откашливается водолаз, как шумит, врываясь из автомата в маску, воздух.
Григорьев работал молча. Только один раз я услышал от него:
— Подтяни!
Матевосян подобрал свободные метры шланга. Теперь пузыри всплывали у самого борта.
— Дай питомзу! — послышалось в трубке.
Бригадир поднял с палубы второй мешок, зацепил его защёлкой — карабином, бросил в воду. Когда верёвка дёрнулась, стал неторопливо, с усилием выбирать.
Из воды мешок всплыл раздутый, полный чёрной слизистой массы. Вдвоём с матросом Матевосян перевалил его через борт, на палубу хлынул-поток шевелящихся шишковатых морских червей. Трепанги были похожи на резиновые игрушки. Их свалили в ящик. Матрос взял нож, сел, опустил в ящик ноги, не торопясь начал вспарывать им животы.
Очищенных бросали в бочку с водой.
Дважды сменились водолазы. Подул было и затих ветер.
Когда все бочки были заполнены до краёв, Матевосян сказал не глядя:
— Может, кто из вас сходит?
— Я.
На меня надели костюм, сунули в рот загубник, я судорожно вдохнул сухой тёплый воздух, кто-то толкнул в плечо, сказал: «Можно!»
Я вспомнил свои последние погружения на флоте, замахал руками, открыл окошечко маски:
— У меня неважные уши.
— Тут всего метров десять, — сказал Матевосян.
Повиснув в зеленоватой, наполненной солнечными пылинками воде, я, задрав голову, рассматривал тёмный силуэт катера. Он пари́л надо мной, как дирижабль, поблёскивал винт, подрагивала, свисая с борта, узкая металлическая лесенка.
Когда боль в ушах утихла, попросил опустить пониже и очутился на дне. Всхолмленным полем лежала мелкая серая галька, туманилась сумеречная зеленоватая даль.
С трудом отталкиваясь ногами, я сделал шаг, второй…
— Куда влево забрал? — раздался в наушниках жёсткий дребезжащий голос.
Я повернул вправо. Из зеленоватой полутьмы выплыл светящийся, голубой от падающего на него света якорный канат, тут же оранжевый от ржавчины якорь, одна лапа в гальке, вторая торчит вверх…
Я обошёл вокруг него.
— Ну вот, — сказал дребезжащий голое. — Запутал шланг. Как теперь тебя поднимать? Стой!
Я остановился.
— В обратную, в обратную иди. От якоря отлепись.
Якорный канат и мой воздушный шланг дважды перекрещивались.
— Опять путаешь! — сказал телефон. — Стой уж… Или с якорем его вытянем?
— Не надо с якорем, — ответил кто-то.
— Тогда жди!