Святослав Логинов – Свежий ветер (страница 2)

Даймон направил индикатор на мультик. Так и есть, подвижная реклама создана для случайных прохожих, а на самом деле — система безопасности. Вздумает какая-нибудь дрянь присосаться к наружной стене, тут ей и кирдык придёт. А ему важны не стены, а входная дверь. Здесь тоже установлен определитель мистических явлений, не новый, но необычайно мощный. У Даймона ничего подобного не было.

Внутрь Даймана пропустили не сразу. Сперва потребовалась долгая и тщательная чистка комбинезона. Это называется — посидел в скверике, и какая только дрянь снаружи не налипла. Зато внутри было чисто, пустынно, а на ресепшене вместо андроида сидела живая девушка.

— На одну ночь номер на втором этаже, — произнёс Даймон.

Заказ был самый обычный: редко кто приезжает на Землю больше, чем на сутки, а второй этаж почему-то считается самым безопасным и стоит дороже остальных.

Девушка — ну не называть же её администратором! — вносила документы гостя в базу данных. Даймону нестерпимо хотелось глянуть, какой у неё уровень мистики, но он знал, что это был бы верх невоспитанности.

— Я понимаю, вам хочется проверить мой уровень, — администратор улыбнулась, — не беспокойтесь, проверяйте, это входит в наши обязанности.

Разумеется уровень мистики, наскоро померенный, оказался нулевым. На редкость благонамеренная девица, — как мог бы сказать Даймон.

— Это здание очень старое? — вопрос напрашивался сам собой.

— Зданию больше семисот лет. В нём обитало множество всякой нечисти. Все они были выловлены и удалены.

— Простите, куда?

— А вот это — секрет. Кстати, я сама его не знаю. Все призраки, мороки и фантомы собирают в определённые места, где они постепенно распадаются и перестают быть. Ведь любые наваждения порождены человеческими чувствами, прежде всего — болью и страхом, но также тоской, унынием, даже скукой. А где ничего этого нет, там галлюцинации начинают рассеиваться. Сколько лет может прожить оторванная от человека боль? — не дольше века. А страх? — двести лет! Потом они, если их не подпитывать, забудутся и исчезнут. Самым древним и знаменитым привидениям не больше пятисот лет, да и то, потому что современники хотят их пугаться.

— А вы все семьсот лет вычищали или только полтысячи?

— Вычищали до античных времён, на три тысячи лет в прошлое. Там нет ничего, но на всякий случай. У нас всё по правилам.

Даймон распрощался с говорливой адмнистраторшей и пошёл в свой номер на втором этаже. Час был не поздний, но он улёгся в постель. Кто скажет, когда придётся вскакивать. Это земля, тут может быть всякое.

И точно, Даймону приснился сон, чего прежде с ним не случалось. Свежий ветер надёжно избавляет от сновидений: пусть лёгкого, но несомненного проявления мистицизма. Поначалу Даймон понимал, кто он такой, ощущал себя современным человеком, лишь удивлялся, как его занесло сюда, в какую-то пещеру, где горит огонь, а напротив Даймона скорчилось закутанное в шкуры существо и смотрит блестящими точками испуганных глаз.

Это что же за древность ему привиделась? Каменный век, тридцать, сорок или ещё больше лет тому назад… Так не бывает.

Постепенно сон углублялся, Даймон уже не помнил себя, он жил в этой пещере, потеряв способность что-либо анализировать. Ему было холодно, ни костерок, ни обрывок шкуры на плечах не могли согреть его. И ужасно хотелось жрать. Сам Даймон в жизни не испытывал такого голода. Существо напротив — была жена. За всё время она не шевельнулась и, кажется, даже не моргнула. У реального Даймона жены не было, и он не знал, как жена должна себя вести.

Даймон хрипло позвал. Сын, мальчик четырёх лет, совершенно голенький, подошёл и уселся у отца на коленях. А ведь он не особо исхудал; летом и особенно осенью, Даймон хорошо кормил мальчугана. Зиму они как-то пережили, и только проклятой ранней весной началась настоящая голодовка.

Левой рукой Даймон придержал сынишку, а правой нащупал тонкий нож, выточенный из обсидиана, и одним движением вспорол ребёнку живот. Сын даже не закричал, только вякнул, словно зверёк, когда охотник со всего маху бьёт его дубинкой.

Даймон выдрал из живота тёплую, кровоточащую печень, вцепился зубами. Теперь, главное, мозг, это то, что всего лучше жрать сырым. Тяжёлым рубилом расколол голову, пальцами принялся выгребать мозг. Прекрасно, что ребёнок ещё мал — управился с одного удара. Тело тёплое, но уже не дёргается.

Остальное кинуть на горящие угли, пусть слегка прожарится. Первый голод утолён, можно немного потерпеть и лопать горячее.

А эта, напротив, скорчилась, будто не человек, уставилась немигающими глазами и воет, словно свежий ветер у входа в пещеру. Выть-то зачем? Сына ей, видите ли, жалко! А мне не жалко? Но я не вою, жру себе нормально — и всё. Если сейчас голодным останусь, завтра на охоту пойти не смогу. Это она может понять? Ты завывай, а я жрать буду. Острой кремниевой пластинкой как следует выскоблить кость, чтобы ни единая полоска мяса не пропала. Трубчатые косточки расколоть, в них тоже мозг есть. Жена, нет, чтобы подползти, рёбрышки пососать, всё воет в лад со свежим ветром. Этак она помрёт вскорости, но и после смерти будет выть. Я и без этой жены обойдусь. Вон там девчонка имеется, лет восьми, в самый раз подросла. Если жена выть не перестанет, я эту ночь с девчонкой спать буду. Через год она мне сына родит, а ещё через пару лет его уже можно будет жрать. Правда, может так выйти, что родится девчонка. Девчонок жрать нельзя, иначе некому будет мальчиков для еды рожать. С другой стороны, не каждую же весну такие голодовки случаются, что приходится собственных сыновей жрать.

Пока всё идёт своим чередом, издавая привычные звуки: тонко скрипит острый кремень по кости, выскребая последние остатки съедобного, тонко на одной ноте воет женщина, собирается беспрестанно выть бесчисленные тысячелетия, заунывно воет свежий ветер у входа в пещеру. Ну и пусть они гудят, воют и скрипят, главное, что со мной всё в порядке. Пусть ненадолго, но я сыт. Нажрался.

Даймон очнулся в холодном поту. Надо же, примерещилось такое!

Инстинктивным движением Даймон притянул обвязку и два новеньких баллона. Глубоко, всей грудью вдохнул. В спальне мрак, который не может развеять крошечный ночник. В дальнем углу — тёмное пятно, будто там скорчился кто-то и уставился немигающими точками глаз. И воет, совсем, как ветер за окном.

Да не может здесь никто смотреть и плакать, не может! Показалось всё. Даймон вздрогнул, окончательно просыпаясь. Не забывай, что ты на Земле, здесь ничто не способно показаться просто так. Или способно? А кто тогда сидит в углу и плачет?

Даймон встал. Зажечь свет и глянуть в дальний угол он не смел. Вышел из номера, спустился вниз. Девушки не видно, на ресепшене сидит андроид.

— Где женщина, которая здесь дежурила?

— Сию минуту появится.

Девушка вынырнула из ближайшей двери.

— В моей комнате кто-то сидит в углу и смотрит оттуда, — сказал Даймон.

— Этого не может быть. Все помещения, и ваше в том числе, совершенно чисты. Но я схожу и устрою дополнительную проверку, а вы пока побудьте здесь, я потом позову вас.

— Это лишнее. У меня через полтора часа готова капсула. Я думаю пройтись до отправки пешочком.

— Как вам угодно. Но постарайтесь идти осторожнее, ночь — время опасное. А проверку я всё равно устрою и о результатах вам сообщу.

Даймон поспешно распрощался с милой администраторшей и вышел на опасный проспект.

До чего мало здесь зелени! У любой странности есть причина: каждое деревце представляется чащей, по которой бродят жуткие чудовища. А в домах, что, лучше? Просто земляне к домам привыкли, а что движется там, проползая сквозь перегородки, приезжему лучше не знать.

Часть окон в домах тёмные, в других мерцают голубые огоньки. Возможно, там зажжённый хозяином ночник, а быть может это кружит неприкаянное привидение.

Когда-то, прежде чем попасть на Землю, Даймон раздумывал, как подсчитать процент ночников относительно количества привидений. Сейчас, казалось бы, иди и считай, но отчего-то не хочется. Поскорей бы убраться отсюда, туда, где и понятия такого нет — мистика.

Пришло сообщение от 2ДС2. Огни всё прошерстили на три тысячи лет в прошлое. Ничего не нашлось. Чувствовалось, что девушка хочет сказать: «почудилось», но нельзя, на Земле ничего не должно чудиться. Три тысячи лет можно быть спокойным. А тридцать тысяч?.. а сорок? пятьдесят?

В былые времена, если человеку хотелось или нужно было попасть на другую планету, ему приходилось лететь туда на примитивном громыхающем механизме, который назывался ракетой. Путешествие в другую галактику порой занимало несколько часов и даже дней.

Теперь в большинство обитаемых миров проложены постоянные маршруты, и, как только появляются пассажиры — хотя бы один пассажир — туда отправляется спецкабина.

Всякое путешествие начинается с первого шага. Даймон пешочком добрёл до пункта отправления межзвёздных кабин, и через пятнадцать минут покинул Землю, намереваясь никогда сюда не возвращаться. В кабине он был один, и его высадили там, где он хотел.

Родная планета здесь казалась полностью необитаемой. Свежий ветер тонко плакал меж каменных останцев, завывал у входов пустых пещер, где никогда никто не жил. Каменные россыпи поблёскивали немигающими точками слепых глаз.