Светлана Жарникова – Ворота Гипербореи (страница 2)

Здесь стоит обратить пристальное внимание на два мифологических образа – Одина и Тора.

Один – верховный бог скандинавской мифологии, изначально представлявший духовную власть, мудрость и сакральное знание. Он владыка небесного царства мертвых, который сам себя принес в жертву и пронзенный собственным копьем девять дней висел на мировом древе, после чего испил священного меда поэзии и получил руны – носители высшего знания и мудрости. Именно благодаря такой жертве Один-Водан соединился с мировым деревом и стал посредником между богами и людьми, между предками и потомками. Он удивительно близок к арийскому Варуне, также владыке космического океана (небесного царства мертвых), всех земных вод, царю закона и хранителю сакрального знания.

Варуна связан с деревом, крону которого он “держит в бездонном пространстве” и “корни которого вверх, а ветви вниз смотрят”. Здесь имеет смысл вспомнить русский заговор, где на “море-океане, на острове Буяне стоит дуб-карколист, вниз ветвями, вверх корнями”, при том, что в севернорусских диалектах “буй, буево, буевище” – погост, кладбище, “тот свет”. Скандинавский бог Тор “первоначально мыслился как бог неба. Имеются явные следы связи Тора с культом дуба”, указывающие на его первоначальную связь с мировым деревом.

Таким образом, скандинавские святки, длящиеся три недели, были посвящены божествам, связанным с миром мертвых (предков), “тем светом” и мировым древом.

Но восточнославянские Святки тоже связаны с культом мертвых, с миром ушедших на “тот свет”. Именно в эти дни в мир живых возвращалось “Святье” – умершие, души которых на время Святок вселялись в тела их потомков – ряженых. Судя по севернорусскому материалу, рядились (во всяком случае в древности) самые родовитые и знатные, те, чьи роды были самыми старыми в данной общине, деревне, селе. Об этом свидетельствует одно из вологодских диалектных названий ряженых – “кулеса”. Но в тех же диалектах “кулыня”, “кулина” – знатная, богатая, родовитая. Стоит отметить, что санскритское kula – семья, род, знатная семья, kula-ja – принадлежащий к знатному роду, kulina – родовитый, знатный.

Общеизвестно, что в народном представлении у мертвых нет обычного земного тела (“у навей нет облика”), поэтому они могут прийти в этот мир только позаимствовав у кого-то из живых его плоть. Виноградова подчеркивает, что ряженые и нищие являются теми ритуально значимыми людьми, при посредничестве которых можно связаться с миром умерших. Здесь стоит отметить, что русское слово нищий соотносится с древнеиндийским «нистияс», что значит “чужой”, “нездешний”, и в целом аналогично понятию “ряженый”.

Виноградова считает, что: “По-видимому, можно разделить мнение ряда специалистов о том, что есть основания (в том числе и языковые свидетельства) предполагать, что нищие (и ряженые) воспринимались как заместители умерших, а щедрое их одаривание – как отголосок поминальных жертвоприношений”.

Такое восприятие ряженых дошло практически до наших дней. Согласно данным, полученным фольклорно-этнографическими экспедициями под руководством Мехнецова, информаторы помнят о таких обязательных персонажах святочного ряженья, как “предки” (старцы, покойник), “нелюди”, “чужаки” (нищие, побирушки), “высокие старухи”. Для того, чтобы душа живого человека, отдавшего на время святок свое тело “предку”, не осталась навсегда на “том свете”, ряженые категорически запрещали называть себя по имени, узнавать себя. За нарушение этого запрета провинившегося “били смертным боем”, так как считалось, что душа поименованного может не вернуться в его тело, занятое на время святок кем-то из его предков. Такое положение могло принести общине неисчислимые бедствия, так как в дни Святок все жили по законам “перевернутого мира” – мира предков. Именно об этом свидетельствуют воспоминания стариков и старух из разных районов Псковской области , отмечавших, что ряженых называли “дедами”, что они ходили молча или “выли по собачьи”, кланялись до земли, что их лица были вымазаны сажей, что они были не смешны, а вызывали уважение и страх, что их ждали в каждом доме и готовились к этой встрече. В русской народной традиции ряженые в Крещёнье (когда, как правило, трещали самые лютые морозы), после освящения воды, обязательно купались в проруби, возвращая “тому свету” душу предка, которому “одалживали” на время святок свое тело. Сделать это было необходимо, так как с древнейших ведических времен считалось, что кратчайший путь души на небо, в обитель богов и предков, это погружение в речные или морские воды, впадающие в конечном итоге в Реку Вечности – Млечный Путь.

Забелин отмечал, что в Тихвине, например, на святки “снаряжалась большая лодка, которая ставилась на несколько саней и возилась несколькими лошадьми по городу”. Верхом на лошадях, везущих лодку, и в самой лодке сидели ряженые. В деревне Журавлев Конец Гдовского района Псковской области фольклористам сообщили, что те, кто рядился на Святки, в Рождество обязательно должны были обливаться тремя ведрами колодезной воды , то есть воды, рождающейся и протекающей под землей.

Жители “того света”, проведав своих потомков и наградив или наказав их, обязательно возвращались в свой мир. А живые делали все для того, чтобы ни в коем случае ни одна мертвая душа не оставалась в нашем мире.

Вероятно, объяснение всему этому комплексу верований и соответствующих им обрядовых действий надо искать где-то в глубинах тысячелетий, когда они только зарождались. И в таком поиске невозможно обойти вниманием самые архаичные индоевропейские мифо-поэтические тексты, сосредоточенные в Ригведе, Махабхарате и Авесте. Так, в “Мокша-дхарме” царь Юдхиштхира спрашивает своего наставника Бхишму: “Что называется непреходящим, откуда нет возврата, И что называется преходящим, откуда возвращаются снова?”

Он же говорит смертельно раненному Бхишме:

“Тебе осталось жить немного дней, пока направляется к югу, творец света.

А когда к северу повернет владыка, ты пойдешь путем высочайшим. И когда ты пойдешь навстречу блаженству, от кого нам принять поученье?”

Переводчик и комментатор Махабхараты академик Борис Смирнов в связи с вышеприведенным текстом писал: “Время движения солнца на юг считается темной половиной года; умерший в это время подлежит возврату. Движение солнца к северу (от зимнего до летнего солнцестояния) светлой половиной; умерший в это время не возвращается. Бхишма силой воли задерживал свою смерть до начала светлой половины года”. То есть, проецируя данную ситуацию на восточнославянскую (русскую) традицию, мы могли бы сказать, что Бхишма ждал Святок, которые начинаются с началом светлой половины года или “дня богов”.

Дело в том, что в ведической традиции время живых, умерших и богов было различным: Сутки предков – месяц, где четырнадцать дней – день и четырнадцать дней – ночь; Сутки богов – год, где день – светлая половина или движение солнца на север (с двадцать второго декабря по двадцать второе июня), а ночь – темная половина или движение солнца на юг (с двадцать второго июня по двадцать второе декабря). Во время Святок предки, обретшие вечную жизнь и блаженство в мире богов, могут прийти на свой день, (или даже на свои сутки, на четырнадцать или двадцать восемь дней) к потомкам, чтобы подарить им плодородие, счастье, здоровье или наказать их за провинности. Но полное возвращение обожествленных предков в эту жизнь, реинкарнация их в живых людей абсолютно невозможна, ибо они навсегда принадлежат иному миру. Отправление же душ умерших в “день богов” на “тот свет” после Святок происходит по принципу, сформулированному ещё в Махабхарате, где богиня Ганга говорит: “Блажен, кто оканчивает жизнь здесь, в волнах, – он обретает бессмертие и живет в обители богов”.

В унисон с этими словами звучат строки поминальных стихов, сохранившихся в России до наших дней:

Как по морюшку, морю синему,

Рай душе, рай светлый.

В отличие от зимних Святок, где проводы людьми обожествленных предков, “заглянувших” в наш мир “на день” или “на сутки”, но не более, были логическим завершением обряда, во время летнего солнцестояния, на Ивана Купала, когда светило поворачивало на юг и начиналась “ночь богов”, души умерших стремились вернуть обратно на землю для их реинкарнации в живых людей – новорожденных детей.

Праздник Купало предварялся днем Росы. Забылин отмечал, что ночь накануне двадцать четвёртого июня, то есть дня Святого Иоанна Предтечи (или Ивана Купала) “называлась Роса, которую праздновали почти все северные народы”. Он пишет: “Доныне, в Вильне двадцать четвёртого июня, вечером, народ сходится в лесу пить, есть и веселиться, что называется у них – идти на росу”.

И продолжает далее: “Может быть, самый праздник Росы потому назван, что древние верили, что реки – дети моря, родящиеся от испарений морских, что и есть роса”.

Об этом же празднике пишет Зеленин в своей “Восточнославянской этнографии”: “В эту ночь и роса обладает чудесной целебной силой; в ней купаются, чтобы сохранить здоровье и красоту, поят ею коров, чтобы они давали много молока”.

Вероятно, здесь имеет смысл вспомнить слова русского комментатора к христианскому поучению “О вдуновении духа в человека”, который, противопоставляя языческого Рода христианскому Саваофу, писал: “То ти не Род, седя на воздесе мечеть на землю груды и в том рожаются дети, всем бо есть творец бог, а не Род”. Поскольку слово “груды” или “грудие” обозначало дождь и росу, мы можем сделать вывод, что автор поучения убеждал своих современников в том, что рождение детей и дождь или роса, которую бросает с неба на поля бог Род, никак не связаны между собой.