Светлана Ярузова – Полдень древних. Селение (страница 6)

– Прав, ста…

И то… Головой только покачаешь. Вспомнишь – одно время едва не запил с тоски. Есть такие травы, что дают забвенье. Легче становится. Вопросы горькие в голову не лезут…

Пришел однажды домой, едва на ногах держусь – гляжу Бима в углу притаился, глазами сверкает, боится. Всего боится, не смеет к Иде с дитем подойти. Понял тогда – нельзя мне, сгублю мальца.

С тех пор малой на мне и жил. В кузницу на весь день, к трапезе, потом в постель, рядом, под бок. Оттаял. Только все спрашивал:

– А мамка когда придет?

– Что тебе мамка?

– Пахнет от нее вкусно – молоком, кутьей. А от тебя все гарью.

Вот так… Спросил у Иды:

– Пошто так рано понесла? Нужна ведь ты мальцу, три лета ему всего.

Головой тряхнула.

– А обо мне кто подумал?

Дулась, младенца трясла, тот даже расплакался. Как успокоила – оттаяла, утихла, прядь за ухо убрала.

– Младенчика страсть хотелось. Хоть раз еще вдохнуть, как они пахнут.

Глаза даже прикрыла. Понял тогда отчетливо – добром не кончит. Не осталось в ней человека…

Лина. Обстоятельство четвертое

Медленно тек срок принятия и постепенно подошел к концу. Мир, который ее теперь вмещал, полагал гостью человеком, тяготеющим к жреческой варне, связанной с миром жрецов. Это был некий пункт против абсолютного отторжения. Жрецов считали людьми со странностями, потусторонними такими, сущностями… И делали на это обстоятельство поправку. Посему любопытство проявляли деликатно, без навязчивости. Но… Но люди всегда остаются собой. Это любопытные существа. Любопытные просто в силу своей природы. Знать – значит жить…

Выражалось это в действиях отдельных нетерпеливцев. Не только детей – взрослых. Живым воображением и любопытством отличались здесь не только младшие. И не только дети норовили просунуть в щелку нос. До того, что поведение некоторых можно обозначить словом «повадился».

Сны странные снились. Будто совершенно реально приходили в клеть люди, беседовали о чем-то, спрашивали, разглядывали удивленно… Некоторые наведывались много раз. И порой казалось, что любопытные носы, мелькающие в дверях, формы имели знакомые. Узнавались из снов, странных видений, в которые падала порой от переутомления. Слабость от долгого сна все еще накатывала. Порой это было знакомое ощущение раздвоения, будто смотришь с двух точек зрения. Что это такое – из прошлой жизни хорошо помнилось… Порой мелькала клетчатая юбка той, другой, Лины. Мнилось, что двойник сидит в углу, смотрит, будто силится что-то сказать…

Но, даже помимо снов, было постоянное ощущение, что смотрят в спину, что за стеной кто-то присутствует. Просто стоит часами, порой шумит и возится, порой прожигает взглядом, изучая неким внутренним зрением во всех деталях. Самое простое объяснение – после комы крыша не в порядке. Чудились тени, людские силуэты по углам. Этот «Солярис» к ней примеривался, легонько пробовал на зуб, морочил, изучал… Могучий коллективный разум местной общины, ясновидящий и яснознающий, вполне способный не ощущать в своем любопытстве преграды стен…

Да, великолепное, но заключение. Состояние не напоминало гощение, скорее уж, бытие подопытного животного. Загнали в лабиринт и изучают, благожелательно, с любопытством, но зорко. Не забалуешь.

Все от ума. От холодного, бесстрастного разума… Вернувшийся зверь, в какой бы грязи не изводился, через минуту уж трется о бока сородичей, облизывается с ними. Местные же знают, что впечатление растворяется на третий день, чувство на девятый, а мысль – на сороковой…

А если ты – какая-то левая, абсолютно чужая хрень, то что? Сколько месяцев надо, чтобы тебя переварить? Или лет…

***

Вопросы вопросами, но однажды токи светил меняются. Боялась она очень, что жизнь местная окажется много примитивней и глупей, чем ожидалось. И, признаться, сознание как-то сопротивлялось началу нового цикла, уронило все в тело, как привыкло. И шарахалось оно, горемычное, делало кучу навязчивых, неловких движений, бесило всем этим невыразимо. Как маленький копуша, которого заставляет замирать страх перемен, глубинная неготовность к ним…

С ритуальностью бытия, осознанием незыблемого закона жизни – ряда, безусловной довлеющей доминантой, она познакомилась еще в доме артх. Понималось, что здесь, у вайшьй, эта атмосфера гуще.

Жизнь как сложный, бесконечный обряд, напоминающий навязчивое действие невротика, способный вымотать до полусмерти – это можно вынести и не сойти с ума?

А предстояло страшное – представление нового жителя общины. И не просто, так себе, рядового, а представителя местной администрации. Ведь, как-то так понимали жрецов. Старшими… По словам Ратны предстояла церемония. Не средняя – сложная, требующая терпения, которую надо выдержать, собраться и достойно себя представить… Порой возникал вопрос, неизбежный в тяжелых обстоятельствах: «Это со мной происходит? Я эту казнь, вообще, осилю?»

Вкратце предстояло следующее: обнуление потенциала с помощью огня и воды, чтобы видно стало все дно пришельца. А это, на минутку, день голода и молчания, потом поход в мороз, в одной рубахе, к идолу воды. Ритуальное омовение у колодца. Потом облачение и представление местным старшинам. И не оплошать надо. Делать, как сказано. Чтобы боги довольны остались…

Мама дорогая… Ну, хотя бы некогда будет скучать…

***

И настал этот день. Господи, помоги…

И если бы не Ратна, вполне себе нормальный, плотно занятый своим делом человек, воспринимать себя всерьез не получилось бы. Через вечное: «Ну, что я идиотка!?» надо было валять всего этого дурака. И голодать, и отправлять какие-то важные, с точки зрения Ратны, притопы и прихлопы, и со спокойствием обреченного рассматривать, собственно, костюм… Как вкатили вешалки со срядой – сердце упало. Это каким психом надо быть, чтоб во всю дикость лезть? Чего, вообще, ждать, если с такой одежды начинается?

Язык, усилиями Ратны, на начальном уровне был освоен. Но вспомнить Сара и это его: «Думать-то ты будешь на своем примитивном и слабом наречии…». Да, прав. Полностью погрузиться в звук и ритм их языка – значит иметь сверхчеловеческие мозги, полагать естественным весь круг понятий, в быту пятой расы непредставимый… Например, сложную терминологию состояния поля и настроений в этой связи.

Дрьета, их астрология, тоже привносила в быт известное сумасшествие. Это была не наука, а этикет. Надо тебе поговорить с планетой – берешь и говоришь. В рамках соответствующего ряда, естественно. Помнишь, что существа этого уровня – поколение создавших тебя праотцов и близки по мощи к богам. Посему, если хочется понять на каком с ними надо языке – почитай Ригведу. И помни, что хвалебные гимны-обращения надо петь, очистившись мысленно и телесно, сняв одежду. А что, ты полагаешь, изначально называлось гимном, то есть «голой песней»?

Ну и помнить надо, что на том конце провода имеют совсем другой ритм жизни, и могут ответить лет через десять, а то и пятьдесят. А ты должен помнить, о чем был разговор и почтительно отвечать.

Шизофрения… Но для жрицы реалии весьма насущные. Ратна этим жила. И хотя человеком была легким, с великолепным чувством юмора, все же порой удивлялась, как можно до такой степени выпадать из круга жизни разумного существа. С ее точки зрения, привычная тупость пятой расы была скотством, болезнью, проблемами с памятью и самоидентификацией. Когда, к примеру, путают себя с кошкой или собакой.

Порой Ратна отчаивалась что-либо донести на словах и переходила на телепатию. И лучше бы она этого не делала. Те понятия, которые она давала, от них пухла голова и реально накатывало безумие. Та грань восприятия, когда о себе пытается рассказать существо, живущее в шестимерном, каком-нибудь, пространстве, где присутствует уйма архиважных, но посторонних для тебя параметров. И вот, насколько ты ориентируешься во всей этой зауми – будет зависеть жизнь. Реальная жизнь твоего тела, физическая… И надо со всем справиться, во всем разобраться… Но это дикий перегруз, когда и трясет, и лихорадка, и грань обморока… В общем, можно догадаться, почему жрецы не любили телепатию. Это даже воину какому-нибудь, или вайшье уже накладно.

Однако, вернувшись к ритуальному поведению местных, следовало помнить, что к этим, своим, играм относились они чрезвычайно трепетно и последовательно. Порой все было серьезно – что-нибудь перепутаешь и конец! Как в случае зелий и общения с нежитью, местной биомашинерией.

А порой… Порой они так с собой боролись, ставили на рельсы порядка. Легко, непринужденно, будто играют. Беспокоишься – пой, бесишься – танцуй или заворачивай тело в узлы в каком-нибудь воинском правиле, боишься – размышляй предметами, ходи по камням лабиринта, выкладывай янтры из камешков, чтобы спокойно и определенно стало, чтобы сделал и сразу получилось… Такая история…

А там было чего в себе бояться, и от чего беспокоиться. Устроены арьи уж очень мудрено. С виду – ледяные горы, степенная, неторопливая северная флегма. Внутри же – костер, гляди – не удержишь! Этакая ярая, свирепая, сметающая все на своем пути жажда жизни. Любой ценой, не благодаря, а вопреки, с верой до последнего вздоха. А как, вы думаете, видят мир родившиеся в темной ледяной пустыне. Этот огонь противостоял холоду и мраку, не пускал их внутрь. Страшное родило и страшное же поработило. Жить они могли лишь на своей снежной родине, как белые медведи.