Светлана Ярузова – Полдень древних. Селение. Книга 2 (страница 8)

Высокая, серьезного вида, белобрысая девица растолкала товарок и, выйдя на шаг из толпы, заявила:

– Ты не хуже, тата, не прибедняйся. Ты очень большая, как мати Ратна. Даже смотреть страшно. Что-то скрываешь?

Эта самая мати Ратна обмолвилась однажды, что способности, которые проявляет инициация, у этих людей порой врожденные. И цель инициации просто закрепить их, как ведущую программу.

– Ничего. Мне не дано вашей ясности и хотела бы я знать, что я на самом деле есть. Пока не поняла. Поможете – буду благодарна.

– Неужто, такая, как ты, нуждается в помощи? Ты сильнее всех нас, – опять вступила в разговор белобрысая.

– Любой человек, даже жрец, бывает слаб и переживает время неопределенности. Не знает куда идти и что с собой делать.

Девицы загомонили, обступили плотно, посыпались вопросы и восклицанья. Агрима и Саура, стоящие обок, переглянулись. Знакомство вышло из-под контроля.

***

Но сколько не пробуй гостя на зуб, сколь не терзай вопросами, как ни прожигай взглядом – у всего есть конец. Было объявлено, что гостья нуждается в отдыхе и уединении и для этой цели направляется, куда ей по статусу положено – в клеть дев.

Но отстать от юных хозяек оказалось не так-то просто. Сопровождали и продолжали задавать вопросы. Видно, интересно им очень – новая соседка.

Отвечать приходилось осторожно. Помнить, что нельзя открывать, свою природу аватара-меты тем, кто сам не догадывается об этом. Таков был негласный закон этого мира. Оказывается, у некоторых частей свода был информационный потолок. О природе аватаров-мет могли догадаться жрецы, а также сары и волхвы. Знал Хади, потому что представлял полевое единство с Саром. Но рядовые воины, вайшьи и большинство шудр догадаться о таком не смогли бы. Тайной это было и для учениц-вайшьй. Хотя, кто их знает, этих девчонок. Негласное правило гласило и о другом: «Догадался – молчи».

Меж тем, стоит сказать пару слов о месте, куда вся шумная компания направлялась. Ратна говорила, что Дом детей, являясь сложной многофункциональной янтрой, включал и такие области, куда детям был вход закрыт. Взрослые должны иметь возможность отдохнуть от роли родителя. Важно это было девам, незамужним женщинам, не желающим роли жены и матери. С детьми они общались по желанию, когда были к тому готовы. Энергии у этих вайшини было меньше, чем у жрецов. Поэтому мембрана вещью была не лишней. В их зоне и предстояло жить.

Ученицы всей толпой сопровождали. По всей вероятности, они знали, куда им лучше не соваться, но любопытство заставляло этим пренебречь. Детей не неволили соблюдать жесткий порядок, но и не ограждали от последствий собственных действий. Хотя, вполне вероятно, девицы горели любопытством проследить, как отреагирует чужак на янтру отчуждения.

Так вот – никак не отреагировал. Как шла эта чужая, так и продолжила, в окружении Сауры и Агримы. А вот, с детьми начало твориться странное.

Первыми с визгом унеслись малявки. Старшие продолжили сопровождать, гомонить и задавать вопросы, но одна за другой останавливались и отставали. Некоторые внезапно разворачивались, прерывая речь на полуслове, и быстрыми шагами уходили прочь. Самой упорной оказалась белобрысая девица. Но тоже остановилась и прикрыла лицо рукой почти перед самой дверью.

Вот так… Но если призадуматься, дети – тот еще пылесос. Их жизненный цикл невозможен без включений посторонней энергии. И чем больше этой энергии, тем лучше, уж они об этом позаботятся. Поэтому должны быть границы.

– О, девчонки пытаются по-своему повернуть, – улыбался Агрима, – среди них немало сильных людей, но пока не одолели…

Пытались и будут пытаться… А что вы хотите? Им нужна сила, чтобы строить свою жизнь, и нет дела до того, готовы ли окружающие ее отдавать.

Агрима немного виновато пожал плечами, – ну, это же, дети, понимаешь…

Как-то неожиданно вспомнился эпизод из Стругацких. Как у них там, в Мире полудня, детей в интернате усыпляла некая установка. Час настал – все дрыхнут. Даже самые упорные, вроде этой белобрысой девицы… Ну, а если нет – представьте сколько сил пришлось бы потратить учителям, чтобы уложить всех поголовно.

«Возмутительно!» – скажут многие. Дети должны жить в своем естественном ритме. Но, однако, есть такой режим, и взрослые любят на нем настаивать. И выработка этого рефлекса – как раз и есть граница, очерченная не только ради здоровья дитяти, но и для того, чтоб у взрослых была своя жизнь

Поборникам детского своеволья обрисую типичный эпизод. Младенец орет всю ночь, орет не прерываясь. Не помогают ни многочасовые укачивания, ни изощренная анимация, ни еда. По ходу приходится успокаивать не только его, но и любопытствующих полицейских, которых вызвали посмотреть, кого убивают в вашей квартире. После недели ора к полицейским присоединяется служба опеки и все мимопроходящие доброхоты с бесценными советами по воспитанию детей. И нет, младенец не болен, просто у него экзистенциальный кризис – ему страшно жить, он недоволен воплощением и, на его взгляд, надо орать как можно громче, чтобы проблема решилась.

Предки были мудрее? Водка или маковая настойка в молоко и экзистенциальный кризис откладывается до завтрашнего утра. Понятно, что это не есть хорошо и побудит выросшего детя все последующие экзистенциальные кризисы решать примерно так же. Зато не повредятся рассудком и останутся трудоспособными его родители.

Местные, видимо, были за то, чтобы выжили все. Поэтому да, были в доме области, куда детям вход закрыт. И что такое тормозящая янтра, если все детское сообщество живет в омолаживающей? Сущие пустяки…

Продвинутые жители Миров полудня из прошлого и будущего были не правы? Лишение свободного выбора поведения, тем более с помощью пси- и фармтехнологий – это зло? Но почему же никто не против укола успокоительного для буйного сумасшедшего или дементного старца, который дерется с сиделками, перепутав их с друзьями детства? Там свободу воли можно ограничить?

Каждая культура разрешает эту дилемму по-своему. Арьи считали, что зависимых в своем жизненном цикле от чужой силы (детей и старцев) не надо перекармливать. Хорошо от этого не будет никому. Поэтому регламент общения и режим необходимы. И на каком-то этапе, приходится эту привычку вырабатывать, даже в чем-то себя ограничив.

Но философия философией, а до клети дев дошли. И там, за дверью те, с кем придется провести, может быть, много лет. Двери здесь не скрипели, подавались бесшумно от легкого толчка.

Просторная зала. Посредине три незнакомых женщины в компании Ратны и Тийи. Естественно, под центральным выступом потолка и, кто бы мог подумать – вокруг накрытого стола. Значит, присутствует откат к вайшскому обычаю. Будут реветь, кланяться, может быть, даже спляшут. Потом, как водится – ритуальная трапеза.

Гостей всеми надлежащими при знакомстве веригами не обвесили (чтоб детей не пугать), зато хозяева принарядились. Три новых лица захотели предстать во всей красе. Тут тебе и расшитые платья, и яркие юбки и пуд золота на шее, руках, в прическе и даже на ногах. Хорошо хоть, лица не накрасили.

Волосы у всех троих не прикрыты, украшены лентами и венцами, как у местных девчонок. И такая же одинокая коса – на спине или на грудь перекинута. Девицы, стало быть…

Может им не по статусу краситься? Даже, вполне вероятно, только им, потому что малявки запросто могут разрисовать себя для встречи с родителями. Вопросы… Надо их, в дальнейшем, прояснять. Точнее – куда б от них деться…

Но публика колоритная. Любо поглядеть. Этакий жесткий контраст характеров. Прямо три богатыря в женском варианте. Центр композиции – могутная девица ростом под потолок. И как-то понимается ее выбор жизни соло. Под такую ширь и диагональ кавалера подобрать не просто. На вид – лет 30-35. Не так чтоб красотка – белобрысая, нос картошкой, светло-голубые водянистые глаза. Но все что надо есть, тоже такое широкое, масштабное – щеки, губы, подбородок. Богатырша, в общем, кровь с молоком. А если присовокупить пышные яркие наряды – прям башня.

Роль Добрыни Никитича, по праву руку великанши, играла дама в образ тоже попадающая безупречно. Немолодая, лет за пятьдесят. Строгая, даже мрачная. Смугловатое лицо с заметными морщинами, пронзительные синие глаза, узкие, сердито собранные губы. Наряд о том, что расцвет здоровья и способность дать жизнь уже позади. Богатый, сложно и прихотливо расшитый, но цвета сдержанные – черные, бурые, синие. Видно давно она уже здесь. Гений места, хранящий жило с незапамятных времен…

При взгляде на третью красавицу, в Алешиной роли, с ходу возникал нескромный вопрос: «Ей-то чем мужики не угодили?» Это, должно быть, очень драматическая история, чтоб отринула она их всех. Невысокого роста, пригожая, змеиной какой-то грации. Длинная стройная шея, миниатюрная грациозная головка с острым подбородком, тонкая талия. Молоденькая совсем, лет 20 на вид. И в здешних местах, наверное, считается роковой брюнеткой, очень уж темная у нее масть – серые, в зелень, глаза, толстая каштановая коса на груди. Улыбается, оправляет складки своей яркой одежки – загляденье…

Старшая из дев подошла. Взглянула строго и сложила руки в намасте.

– Здрава буди! Мы рады тебе. Пожалуй.

Величественно простерла руку к столу. И надо было ответить что-нибудь осмысленное, но руки в намасте не сложились, сцепились в замок у лица. Аура у старшей девы походила на ту густую синеву, что окружала Сауру. Махатма… И сразу как-то понялось, почему она здесь – не до терок ей с мужиками и не до детских соплей… Но вайшья, не жрица. Так, вот, тоже бывает.