Светлана Ярузова – Полдень древних. Арьяна Ваэджо (страница 38)

Он натужно вздохнул и наморщил лоб.

Осадок известие оставило неприятный. Опять давалось понять, что на ней сосредоточены какие-то краеугольные для этого общества интересы. Просто, вот, до смертельной драки доходит. А ее, надо сказать, никогда не вдохновляла роль сказочной принцессы. Всегда чудилась за этим участь дорогой игрушки, которую все эти рыцари и драконы никак не могут поделить.

– Я принесла в твою жизнь большую смуту, должно быть, сожалею, и, знаешь, пойму, если раздумаешь меня спасать.

Он помотал головой и уставился на нее. Так меряют взглядом тех, кто крайне раздражает. Прищурив глаза и собрав вокруг рта брезгливые складки.

– Что значит, раздумаешь? Ты меня за кого, вообще, принимаешь?

Она молчала. Разговор был слишком важный, чтобы на такой вопрос отвечать.

Окатив презрением, Сар вдруг обмяк и ссутулился. На лице появилось мученическое выражение. Взгляд стал тусклым и больным. Он огладил бороду.

– Я не о чем не жалею, слышишь! И если бы пришлось снова выбирать, поступил бы так же! Люблю тебя и никому не отдам, – он понурился, – и взбрыки эти свои оставь. Скучно слушать.

Вслед за любым признанием, как бы дико оно не звучало, всегда мыслится подъем, надежда и гордость… Но внутри не обнаруживалось ничего, кроме мутной тоски, которая всегда нападает в непонятных, до невозможности странных обстоятельствах, из которых все никак не выберешься, как во сне. «Абсурдистан!» – как сказал бы незабвенный Карандугов, их училищный «живописец».

Ступор. Полчища скачущих в разные стороны мыслей… Это ей, вот тут, в любви признались… Да… Но шли бы, вообще-то, далеко… Самым желанным действием представлялось съежиться в ком и застыть. Случается порой так, что попросту не знаешь, как быть дальше.

Тепло и большая нависающая тень у левого бока заставили дернуться и рывком обернуться. Сар стоял рядом. Не успела заметить, как он подошел. Сел неподалеку, подогнув под себя ногу, принялся осторожно оглаживать по плечу.

– Ты все задаешь себе вопрос: «Есть ему место рядом со мной?» И всегда отвечаешь: «Нет! Смешно!» Почему? Что смешного?

Она заставила себя улыбнуться. Получилось криво. «Ты бы на себя в зеркало посмотрел, братан…» Потом пожала плечами.

– Ты не даешь мне времени. Тоже хочу кое-что понять.

– Что?

– Какой человек живет в этой коробочке от дамской мечты.

Сар усмехнулся:

– Ядовитый же у тебя язык.

– Прости. Задеть не хочу, да и вижу не сладко тебе в такой богоподобной штуке. Но, вот, ты умный человек, с хорошим вкусом, не можешь же не видеть, что даже в сказке такой герой как ты – как-то уже перебор… Там один ход событий возможен – звезда и армия поклонников.

Сар опять усмехнулся, мотнул головой и уставился в пол. Молчал и искушал этим своим понурым молчанием говорить дальше:

– Мне нужно время… Чтоб привыкнуть. Этот блеск, – она мотнула рукой перед лицом, – он перестанет тогда застить. Не надо будет отстраняться, ржать и говорить себе: «Абсурд!»

Сар долго еще раздумывал, глядя в пол, потом проронил тихо:

– Рад бы тебе его дать, да не могу.

Тяжело оперся о лавку рукой и добавил:

– Для самого роскошь. Слишком многое надо понять за мгновенье.

– Что понять?

– Кто я и куда иду.

– И это адски необходимо? Мир рухнет?

– Рухнет. Весь мир, который я люблю.

Сар печально улыбнулся. И, в общем, было бессмысленно далее падать в подробности. Правда, не стоило. Едва начнешь и потонешь. Это как со своими из снов. Да, они примутся рассказывать, и даже доброжелательно-терпеливо. Но это такой развесистый бред…

Почему надо зарезать три десятка быков на похоронах родственника… Сар улыбался, тепло смотрел, в углах глаз легла легкая сеть морщин. Сейчас он выглядел не старым – зрелым. Взрослым человеком.

– Понимаешь, частью своей природы я – жрец, ощущаю ткань мира, как немногие. И слышу, как расцветшую в любви душу обдает адское пламя. Ест, обращает в уголь, ведет в сторону зверства… Будто вся сладость – приманка… Мне надо понять, как отделить чувство от морока, понять не морок ли это один.

Сар склонил голову на бок. Размышлял. Светлая печаль, разлившаяся по лицу, делала его пронзительно прекрасным. Улыбка, запутавшаяся в пушистых усах, взгляд в сторону. Один из крылатых гостей с иконы Рублева…

– Ко мне приходила любовь. Знаю, какова она. Как рождается живет и умирает… И она, именно она, звучит сейчас во мне, помимо морока, над ним, и меняет все, опровергает заданное.

– Заданное кем? Этим твоим хозяином?

Сар кивнул.

– Ты даже не представляешь сколь велико могущество этой янтры. Она способна сломать и ломает. Моего отца, братьев. Только об меня споткнулась.

– Тебя вынуждают сделать нечто помимо воли?

– Да. Это звучит как голос отца, и бороться на пределе сил.

– Но что он заставляет сделать?

– Привести тебя к месту жертвы, – Сар уставился в одну точку, – но если приведу, человеком быть перестану…

Долго молчал, понурив голову, тяжело опершись ладонью о лавку.

– Впервые со мной такое. Не ведаю, что творится, куда себя деть… Да и ты…

– Что я?

– Не обманывай себя. «Не хочу» – это именно «не хочу», а не «бери что тебе надо, только отстань».

– Прямо так строго?

– Строго. Знание и дитя, обретенные в насилии, даже если это насилье над собой, добра в мир не несут.

– А как же эта, мать-природа, которой глубоко по фигу, изнасилование это, животная страсть или глубокое чувство?

– И ты считаешь, что стоит уподобляться зверям?

– У многих оно само получается.

– Я говорю о тебе и себе.

– Ну да, мы – нечто особенное…

– Особенное! Мне показали некогда, как важно делать человеческий выбор, и я следую этому всю жизнь. Хоть и трудно, не скрою. А вот ты…

– Опять я. Да, я – слабое звено. Из миров совсем не благостных. И человеческий выбор меня делать не учили. Мало того, вряд ли знали, что это такое.

Жрец он, видите ли, частью своей природы… В корень смотрит… А поглядишь – этакая прекрасная дубина. Хотя на какой у нас там олимпийской дисциплине Платон специализировался? На борьбе, кажется.

Сар пожал плечами.

– Ну что ж, живи привычным порядком, – покосился недобро, – только с огнем играешь.

– В смысле?

– Закрутись у нас все – не остановишь. Не ведаешь ты, что такое любовь воина.

– И что же?

– Ярая страсть, способная и напугать, и убить.

Все они так говорят. Видно атлетическое тело и оружие сильно меняют мозги. Кажешься себе богом…

Сар продолжил:

– К нам приходят за этим, и приходят готовыми… – усмехнулся, – благо у воина есть право отказать.

Молчание длилось долго. Когда она решилась взглянуть, Сар обнаружился в той самой позе египетского владыки. Это у них, наверное, обрядовый жест, типа – «останов-перезагрузка»