Светлана Волкова – Джентльмены и снеговики (страница 39)

Сестренка надула губы, насупила бровки. Славик дал ей кусок черного хлеба с сахарным песком, чтобы успокоилась, и включил телевизор. Старенькая черно-белая «Заря» показывала рябь и зыбь. Он выключил, потянулся к вертушке радио. Зычный голос вещал о дорогом Леониде Ильиче и славных передовых традициях рабочих династий. Славик взглянул на ходики.

– Анька, ты умеешь тайны хранить?

Сестренка кивнула, прекращая жевать хлеб.

– Мне убежать надо. Я быстро. Прибегу – расскажу тебе та-а-акое! Бо-о-ольшущую тайну. Только ты из комнаты не выходи, ладно?

– Тебе мамка велела со мной сидеть!

«Жовку ей дать? А то заложит… – Славик медленно размышлял. Жвачку жалко, конечно, почти не– жеваная. – А вдруг еще проглотит, дурёха!»

– Анька, ну ты хочешь знать продолжение «Буратины»?

– «Буратины»?.. – Анюта с любопытством распахнула глазенки, громко сглотнула. – Они поженятся, да?

– Да, да. Только мамке не говори, что я выходил. Поняла? Тогда и поженятся.

Славик включил радио погромче и напялил клетчатое мальчиковое пальто, которое ненавидел, ушанку, ботинки и выскочил во двор.

У скелета большой ракеты на детской площадке он услышал сестренкин высокий голосок.

– Сла-а-ав, а кто поженится – Мальвина с Пьеро или с Буратиной?

Она стояла на подоконнике, открыв форточку, ее ладошки и худенькие коленки были прижаты к стеклу.

– Анька, слезь с окна! Немедленно! А то приду – ухи оборву, и никто тогда не поженится!

Испуганная сестренка спрыгнула с подоконника.

У парадной рядом с пышечной, борясь с искушающими запахами жаренного в масле теста и сахарной пудры, Славик достал из кармана билетик и развернул его. Жвачка, превратившаяся в белый камешек, с трудом отлепилась от голубой бумажки, прихватив с собой часть текста, а точнее, самую важную цифру адреса, написанного корявой Борькиной рукой. Славик пошкрябал по жвачке ногтем, пытаясь отодрать прилипший кусочек с информацией, но безрезультатно. Положив в рот камешек, еще хранящий вкус, он вновь взглянул на голубой билетик. Большими буквами было напечатано: «Кинотеатр „Космонавт“, „Ошибка резидента“»; ниже каракульки чернильным карандашом – «Валька-Мурена» (не поленился-таки вывести имя полностью) и номер дома. Номер же квартиры теперь вместе со жвачкой дожевывался усердным ртом.

«Самое ж главное отодралось!» – с досадой подумал Славик и принялся обходить все квартиры подряд, начиная с последнего, пятого этажа.

Это были коммуналки, как и в его доме, и, на счастье Славика, на дверях имелись таблички с фамилиями. Глаза усиленно искали в инициалах букву «В».

Груздец В. Г. оказался неприятным угрюмым мужичком с макарониной в бороде, Балакина В. Д. – близорукой старушкой с огромным котярой, висевшим у нее на шее, как воротник зимнего пальто. Григорян В. оказался Вартаном, Гольдберги «переехали», а Голиковы «еще не пришли со смены» (но что-то подсказывало Славику, что загадочная Валька-Мурена «на смену» не ходила). Так дошел он до первого этажа. На одной двери из женских имен значилось только «Зубова Е. Р.», на другой – «Пустобрёхова» (но зато «В. А.»). Чутье опять подсказало Славику, что «фирмачная» Валька носить фамилию Пустобрёхова ну никак не может, но буква «В» в инициалах заставила его крутануть вертушку выкрашенного блестящей коричневой краской звонка.

На пороге появилась девочка его возраста с косичками-баранками у лопоухих ушей, в синем трикотажном физкультурном костюме.

– К кому? – Она уставилась на Славика.

– Мне нужна Валентина.

– Это бабушка моя, Валентина Антоновна. Она в «Стреле» в очереди за сосисками стоит.

– Не-е! – протянул Славик. – Мне точно не твоя бабушка нужна. А не знаешь, нет ли у вас в парадной молодой Валентины?

– Насколько молодой? – прищурилась девочка.

– Ну, это… Комсомольского возраста.

И опять чутье клюнуло Славика в темя: как-то не вязался обрисованный Борькой образ с комсомолом.

– А-а… – протянула девочка. – Это напротив. Зубовы они. Там ее сестры Катерины табличка.

Славик поблагодарил и вдавил горчичного цвета кнопку звонка Зубовых. Пока ожидал, успел подумать, что вот сейчас выйдет девица с комсомольским значком и серьезным патриотическим взглядом, и надо было ему поточнее описать Вальку девчонке-соседке. Но по цокающему звуку приближающихся к двери шагов, по той немыслимой обуви, которая, как молниеносно нарисовало ему воображение, могла издавать подобные звуки, он понял, что не ошибся.

Дверь отворилась, и молодая девушка, одетая так пестро, что у Славика зарябило в глазах, оглядела его с ног до головы и произнесла:

– Уот зе хелл?

– А? – не понял Славик.

– Чего надо, спрашиваю.

Славик набрался смелости и тоже оглядел ее всю целиком. На девушке были джинсы клёш, короткий балахон из аляповатых цветных лоскутков и ядовито-зеленый платок-чалма на голове. Яркие алые губы мусолили тонкую сигарету.

– Ты Валька? – выдохнул Славик.

– Кому Валька, а кому и Валентина Романовна.

Славик пытался вспомнить ее кличку, но не смог, вытащил билетик.

– «Му… Мурёна», – прочитал он.

Девушка захохотала.

– Муре́на. Понял, пионер? Рыба есть такая хищная. Так надо-то чего?

– Я от Борьки… Каль… Каль… – Славик корил себя за тупость и плохую память, морщил лоб.

– Калькутты? – подсказала Валька.

– Ага! – выпалил обрадованный Славик. – Он сказал, ты сверток передашь.

– А ты кто?

– Я Слава-Манила, – гордо произнес он.

Девушка вновь засмеялась, выпуская серебристую струю дыма.

– Давай проходи. – Она кивнула ему, приглашая войти в квартиру.

Играла заграничная музыка, певец надрывался хрипло, с подвываниями. В комнате было сильно накурено. За столом сидели два кудлатых парня и с любопытством таращились на Славика. На столе перед ними лежала гора шмоток («не советских», как догадался Славик) и стопкой, как мамкины блины, – музыкальные пластинки в ярких обложках с надписями не по-русски. Один из парней держал в руке, как бабка пучок щавеля на рынке, невообразимой красоты носки – голубые, с белоснежной полоской. Длинные ловкие пальцы его, точно паучьи лапки, перебирали товар так быстро, словно это кассирша в магазине пересчитывала рубли. Стоящая рядом софа была целиком накрыта синими болоньевыми плащами («мамкиной мечтой») и разноцветными рубахами с узкими языками воротничков.

От ощущения, что он попал в какое-то неведомое богатое королевство, у Славика закружилась голова и появилось ощущение песка на зубах. Вот это всё: и джинсы, и пластинки, и болонья – всё из другого, недоступного ему мира. Мира людей, у которых все хорошо, есть тушенка – хочешь на обед, хочешь на ужин, и сгущенка без очереди, и копченая колбаса без праздничных заказов с обязательными довесками ерундовой морской капустой, и жвачки – сколько душе угодно; и мамки их не ходят в дружину, чтобы заработать лишний день к отпуску. От чувства малой сопричастности к недоступному, которое Славик сейчас испытывал, защемило в горле и особыми красками нарисовались их с мамкой и сестренкой незатейливое жилище и убогая одежда. И страшно захотелось себе чуть-чуть этого сладкого мира, совсем капельку.

– Ты что, заснул, Манила-Заманила?

Славик почувствовал, что ему тычут чем-то в плечо. Он повернул голову. Валька протянула ему серый бумажный сверток величиной с младенца. Такой вот кулек с пищащей Анькой мамка принесла из роддома.

– На. Борька-то мелочь пузатая, отдашь это Сашке-Саксофону. Или Джему. Больше никому. Скажешь, здесь креповые носки по шесть рэ за пару. И передай, что вечером зажигалки пластиковые будут. Пусть пришлет кого-нибудь. А вот это, – Валька сунула ему за пазуху тонкую белую трубочку, – полиэтиленовые пакеты, японские, восемь штук, с выставки остались, только своим, по рупь писят.

Славик кивал, изо всех сил пытаясь запомнить. Мамка давала ему в школу воробьиного цвета советский рубль, он покупал талончики на завтрак по двадцать копеек на всю неделю вперед. За сестренку с мамки в садике брали семь восемьдесят в месяц – по скидочному тарифу, как за «безотцовщину». Пакетики за «рупь писят» штука, а тем более носки за «шесть рэ» никак не хотели укладываться в его голове.

– Ну всё, курьер-пионер, ступай. – Валька широко улыбнулась, вынула пенек тоненькой сигареты из алого рта и поднесла к его носу. – Хочешь курнуть?

Не мог, не мог Славик сказать этой цаце: не хочу, мол! Несолидно для курьера. Он схватил сигарету зубами, набрал полный рот дыма и закашлял, согнувшись почти пополам, кусая и заглатывая воздух.

Сидевшие за столом парни заржали.

– Валёк, хорош дитё мучить, а то своих не будет.

Валька погладила Славика по голове:

– Не обижайся, как тебя там?.. Манила. Хорошее имя, хороший мальчик.

Она поцеловала воздух в направлении Славика и легонько подтолкнула его ко входной двери.

На улице, отдышавшись от сигаретного затяга и смахнув слезы, вызванные приступами кашля, Славик покрепче зажал сверток под мышкой и бодро зашагал к садику «Олимпия».

Начинало холодать. Славик вспомнил о забытом дома шарфе и втянул худенькую цыплячью шею в воротник пальто. В садике, на спинках двух скамеек, сидели «взрослые» парни, все поголовно «волосатые», в клёшах и фирменных разномастных куртках – болоньевых, подбитых ватином, и «под дубленку». На Славика никто не обращал внимания. Он заметил крутившегося рядом Борьку и еще одного мальчишку пионерского возраста.