Светлана Волкова – Джентльмены и снеговики (страница 35)
Люська с воодушевлением пересказала все, что узнала от завуча и Галины Борисовны. Особенно торжественно, с выражением, она выдала историю про Катерину, которая «луч света в темном царстве». Витька сосредоточенно кивал.
Они сидели под деревянным грибком, разрыхляя сандалиями песок в песочнице, и буханка с батоном уменьшались с каждой минутой.
– Я не понял, – вдруг сказал Витька. – Если он великий критик, зачем ты его побрила?
Люська пожала плечами:
– Ему правда очень идет! Я как лучше хотела. Сначала со скуки – уж больно урок занудный, – а потом втянулась. И хорошо так вышло, без подмазок и катышков! Я ж будущий парикмахер.
– И чего, тебя теперь папка драть будет? – с состраданием в глазах спросил Курочкин.
Люська поежилась:
– Надеюсь, он не узнает. Иначе точно убьет.
– Что ты тогда переживаешь?
– Ну… Во-первых, меня песочить будут завтра на совете дружины. Позорить. А во-вторых… А во-вторых, не поверишь, мне и впрямь стыдно.
Витька чуть не подавился.
– Стыдно? Тебе?
– А что, Курочкин, я, по-твоему, не человек? У меня совести нет?
Он пожал плечами, взглянул на половинку, оставшуюся от буханки, и, погладив Люську по плечу, изрек:
– До завтра еще много времени. Твой Добролюбов успеет обрасти.
Ночью Люську тревожил бестолковый сон. Снилось ей, будто по Измайловскому проспекту идет против ветра гладко выбритый Николай Александрович Добролюбов, а мимо проезжают на дребезжащих мопедах волосатые парни, но не подмигивают ему, а свистят от возмущения. А потом Добролюбов достает из одного кармана стаканчик подтаявшего пломбира, а из жилета – оловянную ложку в дырочку, какой мама помешивает щи, и пытается есть мороженое. А ложка-то дырявая, пломбир вытекает, и Добролюбов всхлипывает от обиды. А она, Люська, стоит в сторонке и плачет навзрыд, промокая слезы кончиком алого галстука, как баба Нюра цветастой старой косынкой.
Она проснулась в пять утра мокрая от испарины и больше уже не заснула. Близился день Страшного суда – суда пионерского.
Актовый зал был заполнен на треть. На сцене за столом, покрытым мятой красной тряпкой, сидели Римма Альбертовна, Галина Борисовна, вожатая Саша с вечно пасмурным выражением лица, председатель совета дружины рыжая Нина Дёмина и еще пара старшеклассников с комсомольскими значками. За окном шел тонкий дождь, протягивая нити-паутинки наискосок через огромное трехстворчатое окно. Люська сидела сбоку, у прохода, как будто намеревалась при случае быстро рвануть к выходу.
Сначала долго обсуждали нудные вопросы по повестке дня: летнюю практику по уборке окрестных скверов, предстоящие первомайские мероприятия, школьное радио. Люська разглядывала зазубрины на спинке кресла впереди и считала минуты до момента, когда ее позор обнародуют. Неожиданно маленькая бумажная горошина ударила ей в ухо. Она дернулась, завертела головой. Через три ряда от нее сидел Курочкин и усиленно делал ей глазами какие-то знаки. В одной руке у него была плевалка, сделанная из пластмассового корпуса шариковой ручки, а другая была сжата в кулак – видимо, с бумажными жеваными пульками.
«Не понимаю», – губами произнесла Люська и пожала плечами.
Витька полез в портфель, вырвал из тетрадки листок бумаги и, слюнявя карандаш, принялся что-то быстро писать.
Записка прошла по рядам и настигла Люську в тот момент, когда степень напряжения от ожидания публичной казни у нее достигла высшей точки. Развернув скомканный клочок бумаги, она прочла: «
«Со мной он, Ромео несчастный!» – подумала Люська, но все-таки чуть-чуть успокоилась. Самую малость.
Обсуждение недостойного поведения пионерки Митрофановой значилось последним пунктом затянувшегося заседания. Римма Альбертовна, замедляя движения длинных худых рук, словно это был самый торжественный момент дня, в полной тишине взяла в руки белую бумажную папку с надписью «Дело № », обвела пионеров тяжелым взглядом и развязала тряпичные тесемки. Люська вжалась в дерматиновую спинку стула. Уши из чувства самосохранения активно фильтровали произнесенную завучем вступительную речь, милостиво донося до хозяйки лишь отдельные слова: «вопиюще», «кощунство», «борец с режимом», «неподобающее юному ленинцу хулиганство». Люська даже зажмурилась и про себя пропела куплет про красных кавалеристов, чтобы не слушать дальше, но тут неожиданно Римма Альбертовна замолчала и возвысилась над столом, вытаращив глаза. Ее примеру последовала и Галина Борисовна – встала, громыхнув стулом, и, наклонив голову низко к «той самой» зеленой тетради, посмотрела одним глазом в окно.
– Это что, Митрофанова?! – просвистел над головой, как снаряд, голос завуча. – Что, я спрашиваю?
Люська осторожно встала.
– А ну, подойди к трибуне!
Она одернула платье и прошла к восседавшему на сцене президиуму. Все поголовно таращились на тетрадь, а один комсомолец даже прыснул от смеха, но вожатая Саша посмотрела на него таким замогильным взглядом, что он сразу умолк. Галина Борисовна взяла из рук завуча тетрадь и сунула Люське под нос. На обложке было все как обычно – фамилия Митрофанова, 6-й «Б», тетрадь по русскому языку. Люська не сразу сообразила посмотреть на портрет в левом верхнем углу, а когда все-таки взглянула, рот у нее открылся сам собой: щеки Добролюбова были в мелкую точку, аккуратно проставленную черной ручкой. Напоминало отцовскую трехдневную щетину.
– Как это понимать, Митрофанова?! – громыхала Римма Альбертовна.
– Так… Это… Оброс он… Сами ж видите, – пискнула Люська.
Шумели они еще долго и единогласно решили поставить вопрос на… на чем-то там поставить, Люська даже не вникала. С каким-то озорным ликованием смотрела она на родного уже Добролюбова, даже подмигнула ему втихаря, пока обрывок фразы Галины Борисовны «…вызвать отца… непременно отца… на родительское собрание» не окатил ее ледяным душем.
Они снова сидели под грибком в песочнице, прячась от мелкой дождевой пыли, и Люська все никак не могла решить для себя, простить Витьку или задушить.
– Курочкин, ну как тебе в голову такое пришло?!
– Я как лучше хотел!
Люська вспомнила выражение лица Риммы Альбертовны и растерянные (во всех смыслах) глаза Галины Борисовны и все-таки не смогла сдержать улыбку.
– Я бы, конечно, посмеялась, но теперь папка меня точно прибьет. Завтра родительское собрание. И эта вобла Сашка снова прибежала к нам, нашла папку, передала, чтобы непременно пришел. У него, как назло, завтра рейса нет, выходной. Спасибо, не догадалась сказать, в чем дело. Хоть до завтра поживу, воздухом подышу.
– Да ладно, Люсь. Может, пронесет…
– Щас как дам больно! Энтузиаст!
– Слушай, а как ты поняла, что это я?
– А кто еще? Давай колись, как ты это сделал!
Витька надул щеки, стукнул по ним кулаками, со звуком выпуская воздух, и виноватым голосом промямлил:
– Я… это… В учительской открыто было. Там стопка тетрадок по русскому… Наш класс и «ашки». Я глянул – твоей нет. Ну и смекнул, что русичка уже отложила ее для собрания – значит, в папке лежит… И точно! Я взял тогда ручку, подобрал, чтобы не синие чернила, а черные…
– Вот я все смотрю на тебя, Курочкин, и понять не могу: ты идиот? Ты что, не понял, что мне от твоих художеств только хуже будет? И нет чтобы встать с места и признаться: я, мол, небритость Добролюбову пририсовал! Так ты орал: мол, почему не верите Митрофановой, сам он оброс!
– Да я…
– Я! Я! Если тетрадку стырил, чего ж ты ручкой бороду не пририсовал, а только точки на щеках и подбородке?
– Так правдоподобнее… Сутки всего прошли, не могла еще борода отрасти…
Люська с трудом подавила смешок.
На Курочкина было жалко смотреть. Он сидел, как мокрый воробушек на жердочке, поджимая ноги под скамейку грибка, и его волосы, взъерошенные ветром, напомнили Люське «общественных» кукол у Кирюхи в детском саду, залапанных и растрепанных несколькими поколениями детей. Она подумала и решила пока не душить Витьку.
– Курочкин, а давай я тебя подстригу?
Витька шмыгнул носом и пригладил непокорный вихор.
– А без этого никак нельзя?
– Никак, Курочкин.
Посадив Витьку на дедов табурет посреди огромной кухни, Люська с вдохновением взялась за дело. Экзекуция ножницами и непременным «Тройным» одеколоном родила в душе Витьки тоску, но вместе с тем и ни с чем не сравнимое ощущение великой жертвы ради «прекрасной дамы». Он с честью вытерпел стрижку, хотя и пытался вначале сопротивляться, поскуливая, как щенок, и строя кислую мину. Люську же парикмахерское упражнение немного отвлекло от мыслей о неминуемом родительском собрании. Коммунальная кухня была, на удивление, тиха, и даже соседский кот Проша не попадался под горячую руку – видно, чуял ножницы в неумелой руке.
– Ну, я пойду, пожалуй… – пискнул Витька, стекая со стула.
– Сидеть!
Люська отошла на два шага, посмотрела на свою работу и, оставшись довольной, кивнула.
– Ладно, ступай.
Счастливый Курочкин, подхватив портфель, с радостным воплем выбежал из Люськиной квартиры и помчался домой.
Опустившись на табуретку, Люська потерла ладонями коленки, как делала иногда мама, и с какой-то заглубинной горечью вдруг подумала, что такой любви, как пишут в книгах и показывают в кино, не существует. Враки все это.