Светлана Волкова – Джентльмены и снеговики (страница 18)
– Ты и впрямь тугой на ухо, сынок. Я же сказал тебе: доешь, убери за собой стол и извинись перед бабушкой. Синицкие никогда хамами не были.
Марик выдернул руку, да с таким рывком, что чуть было не упал. Потом повернулся к бабушке Неле и театрально отвесил ей «мушкетерский» поклон:
– Извини, бабуль, плохого внука.
Зажав портфель под мышкой, он подлетел к двери и с силой толкнул ее коленом.
– А голубятни мне твоей не нужно! – крикнул Марик уже из коридора. – И голубей твоих! И сынком меня не зови, слышишь? И вообще мне от тебя ничего не надо, и фамилии твоей тоже! Пусть Синицкие не хамы… А я не Синицкий, сам знаешь!!!
Дверь за ним возмущенно хлопнула, словно рявкнула, обронив прикнопленный к косяку отрывной календарь, и, вторя ему, на пол посыпалась белесыми фантиками штукатурка со старого лепного потолка.
– Молочка бы хоть попил горяченького, совсем и не позавтракал! – крикнула вдогонку бабушка Неля, но дядя Жора посмотрел на нее так сурово, что она сразу затихла.
Родная квартира еще только пробуждалась ото сна.
Марик стоял в крохотном полуметровом простенке между двумя дверьми – входной и коридорной, вдыхал запах картошки в ящике возле самых ног, ковырял ногтем собачку замка и думал о том, что настоящий его отец никогда бы так с ним не поступил. Какая невероятная, невыносимая несправедливость – все, что произошло сегодня и вообще происходит с ним. Почему мамы нет дома и она не защитила его, родного сына, от неродного человека? Почему? Слеза защекотала веко, Марик утер ее рукавом, поставил портфель к ботинкам и сел на него, уткнувшись лбом в большой железный крюк, на который дверь запирали по ночам. Так сидел он в темноте, жалея себя самого и вслушиваясь в звуки просыпающейся квартиры: в шарканье ног в тапочках, позвякивание посуды и болтовню соседок на кухне, вжиканье дяди-Петиной бритвы о кожаный ремень, в легкую беготню собирающейся в школу Ниночки.
Горевал он в своей крохотной каморке до тех пор, пока не дождался «сигнала» – ора будильников и тупого грохота совсем рядом, в узкой комнате возле самого входа. Там жил сосед – первокурсник технологического института, румяный комсомолец Рома из Костромы, у которого в жизни не было никаких проблем (а уж таких, как у Марика, тем более), кроме одной: он никак не мог утром проснуться. У Ромы было целых три будильника. Один большой, еще довоенный, с черными стрелками-усами и алюминиевыми бубенчиками, каждый величиной с крышку от консервной банки. Второй – трофейный, доставшийся ему от воевавшего отца, в дубовом корпусе, с накладными рельефными цифрами из латуни, суровым профилем орла и надписью «Mouthe» в медном треугольнике на задней крышке. Третий дарила Роме на день рождения вся квартира – это был пузатый крепыш марки «Слава» с желтоватым циферблатом, красной секундной стрелкой и блестящей ручкой на башке, как у бабушкиного бидона. Но несмотря на три исправно выполнявших свою работу будильника, Рома по утрам проснуться не мог. Не выручало ни пустое ведро, куда он ставил кого-нибудь из трезвонящих чудищ для усиления звука, ни даже то, что он фактически спал на «Славином» циферблате, ухом на пупырчатых бубенцах. Вот ухо-то комсомольское как раз все слышало, но молодой спортивный организм, утомленный за день формулами, лекциями, факультативным баскетболом и дружескими студенческими посиделками, отказывался реагировать на утренние трели должным образом. И Рома снова засыпал сладким сном праведника. А соседей будить себя он никогда не просил – стеснялся.
И тот грохот, который слышал Марик, сидя в «междверье», был не чем иным, как последним аргументом в пользу победы человека над собственным сном: на первой ноте этого чудовищного перезвона Рома молниеносно скидывал с себя одеяло, перекатывался через край раскладушки – и бух на пол всеми спортивными костромскими килограммами. А пол холодный, у Ромы даже половика не водилось. И вот только так, лежа голышом на паркетных половицах, Рома и мог проснуться. А будильники – ерунда ленинградская.
По грохоту здорового Роминого тулова на паркет, неизменного, как залп пушки на Петропавловской крепости, все соседи понимали: уже совсем-совсем надо выбегать из дома, чтобы не опоздать, кому куда надо было.
– Я уже в ботиках! – раздался рядом в прихожей Ниночкин голосок, и Марик понял, что сейчас она откроет первую дверь и увидит его с позорными серыми дорожками от слёз на щеках.
Под возню Ниночкиных мамы и бабушки в коридоре – спешно целующих, подающих всегда забываемый мешок с физкультурой, завязывающих тесемки на шапочке – Марик толкнул входную дверь. И, уже оказавшись на лестнице, вдруг вспомнил, что портфель так и остался стоять в простенке, на ящике с картошкой.
«Ну и ладно! На тимуровский сбор все равно опоздал!» – подумал он и вздохнул тяжело-тяжело, как если бы кто и наблюдал за ним сверху, из космоса или заплеванного лестничного потолка, то и правда решил бы: переживает малец, ведь не прогульщик.
А ведь мог бы успеть, не поздно еще! Пусть не на сбор – на уроки. Но Марик уже не думал об этом, а, перескакивая через две ступени, мчался на улицу. На третьем этаже он залез на перила, лег животом на деревянный поручень и, дребезжа пуговицами пальто и пряжкой на ремне, гордо съехал вниз, к желтым почтовым ящикам, улыбающимся ему щербатыми прорезями.
…На улице было ветрено, холодно для середины весны, но день обещал быть солнечным, по-апрельски ярким. И через три недели наступит Первое мая, можно будет орать песни на демонстрации, махать трибунам флажками и протыкать гвоздем шарики у девчонок. И летние каникулы уже очень скоро!
Марик бродил по улицам и переулкам, от Фонтанки до канала Грибоедова и оттуда к Крюкову каналу, переходя через все встречающиеся мосты и мостики, заглядывал в витрины магазинов, строил гримаски бегониям, таращащим глазницы цветков в не мытые с зимы стекла, насвистывал подряд все песни, какие знал. И как-то даже один раз подумал, что жить хорошо.
В кармане пальтишка бренчала мелочь – трешки и двушки, пальцы перебирали их, подсчитывая. За подкладкой еще было спрятано пятнадцать копеек. А это что значит? Значит, можно днем сходить в «Рекорд» на «Фанфана». И хотя он с друзьями уже смотрел его раз пятнадцать, наверное, но именно сегодняшний шестнадцатый раз наверняка окажется самым интересным.
Марик засмеялся от этой мысли – как хорошо, и день хороший, несмотря на стычку с дядей Жорой, и люди вокруг светлые, весенние, и такое невыносимое предчувствие чего-то большого, радостного, праздничного завладело им, что он даже крикнул голубям: «Я в космос лечу!» – и пустился вскачь по Лермонтовскому проспекту, растопырив руки в стороны и пугая интеллигентных старушек в старомодных шляпках.
Грузовичок, обогнавший его и притормозивший у булочной на углу, распахнул дверцы, и мужчины в ватниках и тряпочных рукавицах принялись выгружать деревянные ящики. Закружился, затанцевал в воздухе невероятный запах теплого хлеба, и можно было забыть обо всем на свете, даже о космосе.
Марик постоял, наблюдая за рабочими, и смело шагнул в пахнущий свежими булками магазинчик. На разинутых лоточных челюстях лежали бочком друг к дружке кирпичики черного хлеба за четырнадцать копеек, и белые батоны за пятнадцать – с желто-оранжевыми прорезями на спинках, словно они были рыбами и это след от плавников, и любимые булочки за семь, и даже дорогущий «Саратовский» калач за пятьдесят пять. Марик смотрел на продавщицу, круглую, сдобную, бело-розового цвета, саму похожую на булочку в сахарной пудре, и никак не мог отвести глаз от ее красоты.
– Что тебе, мальчик? – спросила «богиня», подперев подбородок зефирной рукой и подмигнув ему.
Марик пощупал в кармане монетки и завороженно произнес:
– Баранка с маком сколько стоит?
Булочница нагнулась к витринке, навалившись телом на прилавок, и Марик даже дыхание затаил.
– Так вот же ценник рядом с тобой!
И он тоже нагнулся, отделяемый от продавщицы выгнутым стеклом, за которым чего только не было: и сушки, и бублики, и любимые Ниночкины сайки.
– Как тебя зовут? – кокетливо спросила продавщица.
– Марик, – ответил он, заплывая пунцовой краской.
Булочница улыбнулась во весь рот, обнажив ровный ряд фаянсово-белых зубов.
– Марик? Марк, значит?
– Нет, Марлен.
– Прямо как актрису из трофейного фильма. – Она лукаво посмотрела на него из-за густо накрашенных ресниц.
– И совсем нет! – возмутился Марик. – Марлен – это «Маркс» и «Ленин»! Меня так бабушка назвала!
Он хотел было объяснить, как почетно носить такое необычное имя, но тут послышался хрип, всхлёп и рыканье, будто кто-то над головой громко прокашлялся. Все покупатели разом повернули головы к черной мисочке радио, висевшей на стене над полкой с жалобной книгой.
То, что услышал Марик, сразу и не поместилось в голове. Осело где-то на уровне темени, поплескалось там и ухнуло в диафрагму, разом вытеснив все прочие мысли, события дня, планы и другой ненужный теперь хлам. Да и какие планы, когда такое произошло!
«Говорит Москва! Говорит Москва!»
От этих громких слов стало страшно, и продавщица зажала кулаком брошь на фартуке.
«Работают все радиостанции Советского Союза».
В булочной наступила невероятная тишина, все, как один, затаили дыхание.