Светлана Весельева – Водяниха (страница 8)

Ульяна выслушала сбивчивый рассказ сквозь перепуганные всхлипы, растянула тонкие губы в улыбке. Даша умоляюще смотрела на неё.

— Бабушка, помоги! Не дай помереть, — попросила она.

Ульяна подошла к ней и с размаху ударила по лицу. Даша вскрикнула, схватилась за щеку, на которой алело красное пятно.

— Чтобы всегда вовремя приходили, — объяснила Ульяна. — Вот что, Дашка, ты теперь не ребёнок. Узнаю, что на коне носишься, изведу его. Ленту в косу вплетёшь. Девка ты теперь. Можешь жениха себе приглядывать.

Она рассмеялась. Даша улыбнулась сквозь слёзы.

— Чего его приглядывать? Вон он за соседским забором живёт, — проговорила она.

Ульяна горько усмехнулась.

В тот год на рождественскую службу Даша пошла во всей красе. Вместе с Ульяной они сшили для Дашки шерстяную юбку в красную клетку, украсили подол атласной лентой. Степан подарил дочке жемчужные серьги. Смущаясь, он что-то сбивчиво говорил про мать. Даша обняла его, уткнулась в тёплое, пахнущее табаком родное плечо. Степан горестно вздохнул. Не дожила Маруся, не видит какой выросла дочь, как похожа она на его русалку. В косу Дашка вплела алую ленту.

Шла рядом с отцом, высоко подняв голову. Как королевна. Даже словно выше ростом стала. Пушистыми хлопьями ложился снег на её тулупчик и яркий шерстяной платок. Засыпал протоптанные узкие тропки. На душе было солнечно.

У церкви собрался народ. Бабы празднично наряженные, девки с румяными щеками. Парни бросали в девушек снежки, подшучивали. Матери грозили все уши шалунам оборвать. А Дашке хотелось кричать от счастья. Она почти невеста. Скоро будет в её жизни шумная свадьба. С песнями, плясками, завистью незамужних подруг. И любить её будет жених так, как ещё не бывало на этом свете. И пусть ноги у него так и не выровнялись, разве это беда?

Церковь в Андреевке была небольшой, сложенной из красного кирпича, с тремя куполами и колокольней. Построили её на месте молельного дома. И казалась она отцу Алексию настоящим дворцом. Звон от колоколов разливался на всю округу — заслушаешься.

Алексий привёз из Полтавской губернии чудесную старинную икону. Говорили, что икона эта любую беду отведёт, любую хворь вылечит. Говорили. Но лечить хворь бегали к Ульяне.

Перед церковью была площадь, на которой по воскресеньям устраивали базар. Продавали здесь соль из Маныча, мёд, шерсть и всё, что было в хозяйстве в избытке.

С этой площади начинали свой совместный путь повенчавшиеся. Отсюда же несли покойника к старому кладбищу, расположенному так далеко от церкви, что последний путь проходил почти через всё село.

Даша споткнулась у порожка церкви. Степан подхватил её за руку, чтобы не упала. Даша снова попыталась подняться на ступеньку, но нога скользнула мимо. Смех вокруг затих. И с третьей попытки Даша не смогла войти в церковь. Люди расступились, стараясь отойти от неё подальше. Они крестились и шептались.

— Смотри, Дашка в церкви войти не может, — громко сказала тётка Наталья, пихнув локтем соседку. — Правду говорят, что мать её от Водяного прижила.

— Водяниха! — бросил кто-то из толпы.

Даша растерянно осматривалась. Поскользнулась она! Напряжение в толпе росло. Даша поставила ногу на ступеньку. Сейчас всё получится! Сердце заколотилось от страха, на глаза навернулись слёзы отчаяния. Нога снова соскользнула. Степан отпустил её руку, отступил на шаг. И Даше показалось, что у ног её разверзлась пропасть. Не перешагнуть, не перелететь. Она смотрела на людей, рядом с которыми выросла и видела чужие испуганные настороженные глаза.

Люди, крестясь, входили в церковь, рассудив, что только там можно укрыться от нечистого Дашкиного взгляда. Они со Степаном остались на церковном дворе одни. Отец смотрел то на неё, то на церковную дверь. Остаться с дочерью или со всеми? Что выбрать? Верность Богу или любовь к собственному ребёнку?

— Иди батенька, помолись за меня, — сказала Даша отцу, видя, как рвётся его душа от жалости к дочери и от страха, что Бог и ему откажет в милости. Степан лучше всех знал, что в том, что Даша «поскользнулась» на церковном пороге, была его вина. И от этого было ещё страшнее. А сможет ли он подняться на порог церкви? — Иди, батя, иди, — тихо повторила она.

В ней вдруг появилось что-то взрослое, как будто в эту минуту она поняла что-то важное, непостижимое, недоступное Степану. Он послушался.

Степан вошёл в церковь. Оттуда доносилось пение, славящее рождение Христа. Даша постояла немного слушая. Слёзы замерзали на щеках, склеивали ресницы. Она снова попыталась подняться на ступеньку. Нога соскользнула. Даша повернулась и пошла домой. У церковной ограды стояла Ульяна.

— Не пустил, значит? Меня тоже не пускает. Но когда закрывается одна дверь, открывается другая. Только выбери правильную, — сказала она, вытирая слёзы на Дашином лице краем её нарядного платка.

— Что мне делать, бабушка? — спросила заплаканная Даша.

— Это тебе решать, не им, — кивнула Ульяна на церковь. — Пошли, не к чему тут мёрзнуть.

Она обняла Дашу за плечи. Праздник закончился. Душа больше не пела, не хотелось улыбаться. Даша сгорбилась, словно под тяжестью, стала похожа на маленькую наряженную старушку. Они молча шли прочь от церкви.

В тот день раскололась Дашкина жизнь на две половинки. Слух больше не был выдумкой. Войдя в хату, она сняла с шеи крестик, положила его в божницу и закрыла кружевную занавеску. Как у бабушки. Стало неуютно, словно стоит голая на базарной площади.

Потом Даша долго смотрелась в зеркало. Разве похожа она на Водяного? Он ведь, наверное, чудовище. Проплакав полночи, она решила, что Ульяна права. Никто не будет указывать, как ей жить и кем ей быть. Обида на людей была так велика, что Даша решила больше в село не ходить. Ну если только в гости к бабушке.

С отцом они сделали вид, что ничего не произошло. Даша сгорала от любопытства, так ей хотелось узнать правду о своём рождении. Но спросить Степана боялась. Боялась ответов.

На Крещение утром Даша набрала воды из проруби и почти приладила ведра на коромысло, как заметила под прозрачным льдом движение. Она подошла ближе, ожидая увидеть рыбу. С той стороны льда смотрело на Дашу женское лицо.

Русалка прижала ко льду ладони и улыбалась, маняще, приветливо. Дашка от неожиданности поскользнулась, бухнулась на лёд, ушиблась. Рядом с первой русалкой появилась вторая. Они смеялись, переглядываясь. Даше было хорошо видно, какие синие у них глаза и бледная, словно снег, кожа.

— Господи, спаси и сохрани, — привычно зашептала Дашка отползая.

Дома она снова смотрелась в зеркало. Глаза русалок, такие синие, большие, холодные были в точности как у самой Даши. Русалки улыбались, не гнали её, не морщились брезгливо. Радовались ей, как своей. Водяниха она и есть.

Мысли эти весь день крутились в Дашиной голове. Она всё прислушивалась к себе. Обидно? Или не очень? Что, если подводный мир был бы к ней добрее, чем земной? Но если это правда, придётся поверить, что мама согрешила так страшно, что не может этому быть прощения. И Даша гнала от себя мысли о Водяном. Старалась жить, как прежде.

В село она ходила редко. Подруги больше не звали её на посиделки и в гости не приходили. Взрослые избегали. Детвора дразнила Водянихой.

Зима сменилась весной. Лето осенью. За годом прошёл ещё один. Наливалось Дашкино тело спелостью, цвела в душе весна. Пустоцветом цвела. Нет ей жениха в Андреевке. Какая мать отдаст своего сына Водянихе?

Бывшие подружки по детским играм выходили замуж. А Даша смотрела на их свадьбы издали, не смея приблизиться. Боялась навлечь на себя гнев селян. Не место Водянихе на свадьбе, как бы невесту не испортила завистливым взглядом.

Как-то в середине весны Ульяна слегла. Даша ходила к ней, помогала чем могла. Знахарка принимала её заботу молча. Иногда в её взгляде Даша видела жалость. Но не могла понять, о чём жалеет старая ведьма. Даша ухаживала за ней, кормила скотину, полола сорную траву в огороде.

Домой Даша возвращалась вечером. Скоро придёт корова из стада, надо встретить. Весна в этом году выдалась ранняя, тёплая. Зацвела степь. На душе было празднично, светло.

Из соседнего дома слышался женский крик. Дуняшка, средняя дочь плотника, просватанная и пропитая, как того требует обычай жаловалась-причитала что есть мочи.

— Ой, батюшка, что же ты наделал? Ой, матушка, да как же я теперь буду? Пропили меня, просватали. Чужим людям отдали. Несчастная я, ох, что же вы наделали? Сестрёнки мои, как мне жить без вас?

— Ой, Дуняшенька, на кого ты нас оставляешь? — заголосила мать невесты.

— Ой, люди добрые! Вы послушайте про моё горе! Жила я с матушкой и горя не знала. Отведут меня к свекровушке на печаль, на беду-уу. Будет она мной помыка-а-ать.

Закричали-запричитали сёстры Дуняшки. Кричали они уже неделю каждый вечер, жалуясь на горькую долю. Невеста к собственной свадьбе охрипнет и будет этим горда, не меньше чем сохранённой до брака невинностью.

Даша стояла под окном страдающей невесты, слушала крики и улыбалась. Представляла себе, как просватают её за хорошего парня. И будет она вот так же, как Дуняшка кричать-причитать на всю Андреевку, пряча в фальшивых слезах настоящее счастье.

— А ты, тятенька, нежалостливый! Согнал со двора доченьку свою, белую лебёдушку. Отдал волку серому, волку страшному! — вошла во вкус Дуняшка. — А как тот волк заберёт меня из дома родного, унесёт меня в степь бескрайнюю.