Светлана Тулина – Маленькая Птичка большого полета (страница 4)

А еще в темных дворцовых коридорах можно столкнуться с призраком, что оставляет кровавые отпечатки ладоней на старых шершавых камнях — и горе тогда постороннему, не успевшему вовремя убежать. Ибо, если верить шепчущимся по углам служанкам, призрак этот милостив лишь к тем, в ком течет священная кровь Османа Великого, всем же остальным такая встреча грозит неминуемой гибелью. Впрочем, туда им и дорога, остальным, нечего делать наглым посторонним во дворце повелителя славной османской империи.

Прекрасен и великолепен султанский дворец, но прекраснее и великолепнее всего женская его половина, центральная часть, средоточие сердца, что носит чарующее имя Дар-ас-Саадет. Жемчужина из жемчужин, драгоценность из драгоценностей, где под сенью отягощенных плодами деревьев и лоз проводят дни и ночи в холе и неге наипрекраснейшие девы подлунного мира, чье единственное стремление — как можно лучше исполнить волю султана, ублажая его самого и его приближенных. И красота этих дев сравнима лишь с красотою небесных гурий, и это столь же несомненно, как и то, что внутренние сады Дома Тысячи Удовольствий уступают разве что райскому саду аль-Джааннат, куда после смерти попадают души праведных, дабы вечно вкушать положенные им наслаждения.

Впрочем, даже если и уступают сады Дар-ас-Саадет райским, то ненамного. Ибо таких садовников, как те, что любовно пестуют сплетающиеся кронами или разбросанные по отдельности в тщательно продуманном беспорядке деревья и кусты во внутренних двориках женской половины дворца, было бы не совестно предложить в бостанджи и самому Аллаху.

Кюджюкбиркус всегда знала, что она особенная, даже еще когда была Шветстри. Ну, может быть, и не самая лучшая, гордыня вредит хорошей перчатке, но уж особенная — это точно. Быть перчаткой многорукой богини — и само по себе честь высокая, тетя Джианнат позаботилась о том, чтобы маленькая Шветстри крепко-накрепко это усвоила и преисполнилась благодарности судьбе.

Тяжело колесо сансары, много в нем спиц, и каждая пронзает чью-то жизнь, пришпиливая ее к ободу мирозданья. Кого-то удачно, кого-то не очень. Кюджюкбиркус повезло — давно еще, при рождении, ведь далеко не каждую нежеланную дочь кладут на ступени храма Кали, той, что обрывает жизни и разрушает людьми сотворенное. Ну разве что мать и сама из тайных служительниц-перчаток, тогда да, тогда нет для ее дочери (и тут уже перед лицом многорукой богини совершенно неважно, насколько была желанна или же нежеланна та дочь) иной судьбы, а мужу — если есть таковой — будет сказано, что ребенок родился мертвым. Увы, дорогой, так получилось. Он вряд ли особо расстроится — мужчины и сыновей-то замечать начинают, лишь когда с ними становится возможным попрактиковаться в стрельбе из лука или в кулачном бою. Дочери же для них вообще обуза, лишняя нахлебница на десяток лет, и тут уж если умерла — так умерла. Всем же лучше.

Да, такое тоже вполне могло быть — и это только подтверждало особенность и избранность Кюджюкбиркус. Не просто случайная перчатка, а потомственная служительница из тайной касты! Конечно же, наверняка именно так все и было, и ее судьба предопределилась задолго до рождения. Как и судьба ее матери, которую она никогда не видела, и судьба матери матери. Наверняка, иначе и быть не могло. И так далее до начала времен — «руки Кали» никогда сами не воспитывают своих дочерей. Их отдают в другие храмы, другие семьи, часто даже в другие касты, — но рядом всегда будет женщина из посвященных, которая приглядит и научит всему, что необходимо знать и уметь правильной перчатке.

По мере взросления Шветстри получала немало подтверждений своей избранности перед глазами богини, но окончательно убедилась, когда попала в благословенный Дар-ас-Саадет.

Сад Тысячи Наслаждений, иначе и не назовешь! Будь трижды по тридцать три раза благословенна жадность папы-Ритабана! И да вовек не потеряют зоркости глаза шустрого торговца живым товаром Пурушоттама, — вот уж действительно «лучший человек», сумевший разглядеть истинное сокровище на обочине грязной дороги, ведущей прочь из Калькутты! Той самой обочине, на которой остановил свой маленький караван папа-Рит, утомленный гашишем и скаредностью столичных жителей.

То, разумеется, была воля богини. Ну и Аллаха, конечно же, — а хорошая перчатка не противоречит и не ропщет, особенно против богов, она счастлива быть покорной им обоим. Вот и Шветстри не роптала. Как только узнала, что папа-Рит продал ее торговцу из Великой Порты — сразу же засмеялась и в пляс пустилась. И возрадовался такой удачной покупке торговец, не любивший женских слез, но привыкший терпеть их как неизбежное зло. И возрадовался папа-Рит, выторговавший у размягченного радостью торговца лишнюю монетку, на которую не особо рассчитывал. И возрадовалась тетя Джианнат — хорошо обучила воспитанницу, не стыдно перед богиней.

Сама Шветстри тоже возрадовалась — но уже позже. Когда увидела свой тюфяк в предназначенной для купленных рабынь просторной комнате караван-сарая. Увидела и пощупала — мягкий! Недавно выколоченный! Набитый душистыми травами, предохраняющими от насекомых! И все это богатство — ей одной, и ни с кем не надо делиться! Роскошь невиданная! Особенно по сравнению с малым участком протертой до дыр циновки в ногах папы-Рита, где Шветстри было определено место для сна с тех самых пор, как глотатель огня блистательный Прабхакара решил, что Шветстри слишком взрослая для того, чтобы ночами греть камни мостовой рядом с приемной матерью, в то время как циновка самого Прабхакары остается холодной.

Прабхакара был стар и ужасен на вид, и от него плохо пахло. Но Шветстри, будучи покорной перчаткой, не возражала ему — а вдруг его воля согласна с волей богини? Ну, во всяком случае, возражала не слишком активно и со всем возможным почтительным уважением. Хотя и громко. Во всем остальном же всецело положилась на волю богини.

И не прогадала.

Богиня снизошла до своей ничтожной перчатки и решила, что Прабхакара недостоин быть даже временным наполнителем ее прислужницы. Разбуженный не иначе как наущением великой Кали (ну, может быть, и громкие вопли самой Шветстри послужили тому малой толикой, но без вмешательства богини точно не обошлось!), Ритабан доходчиво объяснил блистательному глотателю огня, что он, папа Ритабан, берег сей драгоценный лотос вовсе не для его поеденного дурной болезнью сморщенного стручка слишком много вообразивших о себе приблудных шакалов. Прабхакара усовестился и покинул труппу той же ночью — а попробуй тут не усовеститься! Рука у папы-Рита тяжелая да внушительная, а ротанговый посох, хоть и упругий, но крепкий и, при всей своей легкости, бьет доходчиво.

Драгоценный лотос — это, стало быть, она, Шветстри. Папа-Рит тогда именно так и сказал, что именно драгоценный и именно лотос, и что берег. Потом, правда, поколотил и саму Шветстри — но несильно, для острастки скорее. И она преисполнилась благодарности великой богине, снова убедившись — да, действительно бережет. А значит — и про драгоценный лотос тоже правда, дешевку никчемную так беречь не будут. Да и не заплатил бы даже самый лучший из людей за дешевку столько, чтобы даже жадный папа-Рит остался доволен.

Вот так и оказалась Шветстри в просторной комнате караван-сарая, где смогла вдосталь насладиться мягкостью тюфяка и приятными ароматами наполняющих его трав.

А вечером уже, после захода солнца получив полную пьялу густой бобовой похлебки, Шветстри окончательно поняла, что попала если и не в райские сады, то в преддверие таковых. Так сытно поесть ей удавалось разве что во время храмовых праздников, а до них далеко, еще ведь и сезон дождей не начался. Воистину, велик Аллах, велик и щедр. И богиня щедра к покорным и старательным. Надо только вести себя правильно и не перечить их воле.

Засыпала в тот вечер Шветстри сытой, довольной и счастливой — и ей нисколько не мешали горестные стенания других рабынь. Пусть себе плачут, если такие глупые и не понимают собственного счастья.

В караван-сарае Шветстри получила еще одно подтверждение собственной исключительности — она оказалась чуть ли не единственной среди купленных Пурушоттамом красавиц, кто воспринял перемены в своей судьбе с искренней радостью. Большинство девушек или лежали в рабской покорности целыми днями на мягких тюфяках, или плакали, жалуясь друг другу на свои загубленные жизни и горюя по утраченной свободе.

Вот же глупые!

О какой свободе они толковали, сами-то хоть могли уразуметь? Свободе подыхать с голоду под забором и спать на голых камнях? Свободе быть отданной задарма какому-нибудь нищему уроду с дурной болезнью? Благодарим покорно, но Шветстри такая свобода не нужна, ни даром, ни с приплатой. А дурехи пусть отказываются от еды, стенают ночи напролет и портят цвет лица слезами — Шветстри это только на руку. Когда придет пора настоящих торгов, рядом с этими никчемными слезливыми замухрышками она будет выглядеть тем самым драгоценным лотосом, которым называл ее папа-Рит.

К Порте, Великой и Блистательной, караван шел неспешно, чтобы не утомлять ценный живой товар излишне долгими переходами. Количество девушек в нем постепенно росло — чуть ли не в каждой деревушке глазастый Пурушоттама умудрялся высмотреть одну, а то и несколько красоток по сходной цене.