Светлана Тулина – Маленькая Птичка большого полета (страница 3)

Приподнявшись на цыпочки, Кюджюкбиркус легла грудью на каменный бортик фонтанчика и опустила накрашенное лицо в воду. Удобно быть маленькой птичкой — старшим женщинам наверняка пришлось бы для этого склоняться над крохотным искусственным водоемом в три погибели, Кюджюкбиркус же надобно было лишь самую чуточку наклониться и встать на цыпочки. Энергично растирая лицо руками, Кюджюкбиркус быстро смыла предательскую краску. Брови, губы, белила — все прочь! Хорошо, что в качестве белил взяла чистую рисовую пудру, совсем без масла, а то вообще не удалось бы отмыть, размазались бы только. Масляные надо оттирать, а не отмывать — а о нужной для этого тряпке Кюджюкбиркус заранее не подумала. Ну и ладно, невелика беда, что не подумала, пудра и так легко смывается.

Покончив с умыванием, Кюджюкбиркус растрепала тщательно уложенную прическу, потом пригладила волосы кое-как мокрой ладошкой — чтобы и ни следа не осталось от высокой лепестковой укладки «под Кёсем», пусть лучше примут за неумелую лентяйку и недоучку. Успела вовремя — из-за занавески, прикрывавшей проход в харарет, раздались приближающиеся голоса и характерный тройной перестук банных сандалий на высокой деревянной подошве: кто-то из привилегированных старших женщин спешил покинуть горячий зал парильни и отдохнуть в прохладе у фонтана. И вряд ли это кто из икбал, лишь единожды удостоенных вниманием султана, — вон как сандалии грохочут мощно и размеренно. Наверняка одна из кадине, матерей сыновей султана, а то и сама валиде, мать правителя. У подпорок-гедиклис, положенных каждой такой высокочтимой (двух, по одной под каждую руку) сандалии по полу стучат пожиже и посуетливей — ну так на то они и подпорки!

Кюджюкбиркус метнулась к выходу — как была босиком, хорошо что в последний миг таки не забыла прихватить собственные туфли. Натянула их уже в коридоре, пробежала до низенькой скамеечки под лестницей, у выхода во внутренний дворик. Именно на этой скамеечке Кюджюкбиркус совсем недавно готовила косметические притирания, выполняя задание строгой калфу, когда увидела направлявшуюся в парильню группу старших наложниц, среди которых узнала хасеки Кёсем. Чуть ранее Кюджюкбиркус слышала, как по верхней галерее прокрались три глупые гедиклис во главе с Фатимой — сбежавшие с проходившего во дворике урока и наверняка считавшие, что делают это совершенно бесшумно.

Кюджюкбиркус не завидовала лентяйкам и не злилась на них. Перчатка должна быть выше эмоций, бесполезных богине. Не собиралась она и доносить до слуха и внимания старенькой наставницы сведения о неподобающем поведении младших послушниц. Перчатка богини — не латная рукавица, ей не пристало действовать жестко и прямолинейно. Кюджюкбиркус перетирала в шелковистую кашицу замешанную с топленым маслом и сажей сурьму и размышляла, как бы сделать так, что подслеповатая наставница сама обнаружила лентяек и как следует им всыпала за нерадивость. Не потому, что Кюджюкбиркус на них злилась или из-за какой другой глупости, вовсе нет. Просто лентяйки позорили имя гедиклис. Хорошие гедиклис так себя вести не должны — а значит, чем быстрее эти глупые неумехи поймут неправильность своего поведения, тем для них же лучше будет.

Сама Кюджюкбиркус хотя и ушла с раскаленных послеполуденным солнцем мраморных плит крохотного внутреннего дворика в благословенный полумрак внутренней галереи, но вовсе не бросила при этом выполнять урочное задание. Наоборот! Она для того и ушла, чтобы исполнять его с должным рвением и прилежанием, ибо жаркое солнце делало вялыми руки и мысли, что недопустимо для желающей преуспеть гедиклис точно так же, как и для хорошей перчатки богини.

Кюджюкбиркус тщательно взвесила на весах благоразумия и осторожности разные возможности и решения, и с некоторым сожалением вынуждена была признать: не получится. Завлечь старушку-наставницу в прохладную тень Сандалового павильона ей бы, возможно, и удалось, причем даже, вполне вероятно, что сделать это получилось бы и словно ненароком. Жар не особо донимал дряхлую калфу, но от яркого света у нее слезились глаза. Так что да, она могла прельститься возможностью дать им отдых. Но вот заставить ее старые ноги, скрипящие на каждом шагу и раздутые в коленях, преодолеть множество мелких ступенек до верхней галереи, да еще и сделать это словно бы случайно… Нет, такое воистину не под силу ни одному человеку, даже будь он трижды перчаткой великой богини!

В этот-то самый миг и увидела Кюджюкбиркус направляющуюся в парильню Кёсем. Кёсем с парадным лицом и в роскошном халате хасеки. Который перед хараретом будет сброшен служанкам и отправлен в стирку, а расторопные гедиклис тут же принесут Кёсем новый. Заранее. Задолго до того, как он ей потребуется на самом деле…

Искушение оказалось слишком велико.

Кюджюкбиркус еле слышно фыркнула, вспоминая выбеленное страхом лицо Фатимы. И то, как упала она, словно ей колени подрубили, как ползла, корчась от ужаса и умоляя о прощении. Дивное зрелище, медовый рахат-лукум под языком, а не воспоминание! Жаль, кончилось быстро.

Кюджюкбиркус опустилась на колени, пошарила рукой в темноте под скамейкой — не пропало ли чего из там спрятанного? Нет, ничего не пропало, все на месте. И мисочка с жирной сажей, и кусок мягкой охры, и коробочка тончайшей рисовой пудры, и перетертая ягодная масса в толстостенной банке из слабообожженной рыхлой глины (в такой банке ягоды долго не скисают при самой жуткой жаре, если, конечно, следить, чтобы глина всегда была влажной), и пьяла с остатками желтоватого масла — основы для большинства красок, наносимых на тело, его добавляют обязательно, иначе кожа быстро высохнет и покроется морщинами, как у старухи. И, конечно же, медная ступка с каменным пестиком — самая большая ценность, пропажу которой нерадивой ученице было бы сложно объяснить. Но — Аллах миловал, богиня уберегла.

Кюджюкбиркус села на скамейку, расставив в положенном порядке перед собой миски и баночки, склонилась над ступкой и усердно захрустела перетираемыми жжеными скорлупками грецкого ореха.

И окончательно успокоилась: теперь что бы кому бы ни сказала Фатима — а доказательств у нее никаких, ее слово против слова самой Кюджюкбиркус. Ничего не знаю, ничего не видела, сижу вот, тружусь в поте лица, урок выполняю. А Фатиме, наверное, затылок солнцем напекло, вот и мерещится всякое. И подружкам ее тоже.

Да и не станет Фатима жаловаться — особенно если подумает хотя бы немножко. Она хоть и глупая, но не настолько же! Ведь тогда придется объяснять, а что она сама делала на верхней галерее в урочное время? И где ее плошки-миски-ступки с приготовленными красками да притираниями?

И еще вопрос, кого после таких объяснений накажут больше!

______________________

ПРИМЕЧАНИЯ

Кюджюкбиркус — маленькая птичка.

Шветстри — белая женщина.

Валиде — мать правящего султана.

Шахзаде — сын султана.

Хасеки — любимая жена или наложница султана, мать наследника.

гедзе — та, на которую султан или шахзаде бросил благосклонный взгляд, выделив из прочих, но пока не пригласил переступить порога своей спальни.

икбал — наложница, которую султан один раз почтил своим вниманием и позволил переступить порог своей спальни.

кадине — мать сына султана.

Кёсем — единственная, самая любимая жена или наложница султана.

гедиклис — младшие ученицы в школе наложниц.

калфу — наставницы в школе наложниц.

Кызляр-агасы — старший евнух.

Дар-ас-Саадет — Сад Наслаждений и Цветов, Сад Тысячи Наслаждений, женская часть дворца.

илыклык — первый, “холодный” зал банного отделения, с фонтаном и скамейками для отдыха.

Харарет — горячий банный зал со специальным нагретым массажным столом из цельного камня.

хола — детская одежда, что-то вроде открытой короткой туники.

Танцуй и смейся — и счастье не сможет пройти мимо!

Маленькая Птичка (Кюджюбиркус), бывшая Шветстри Бхатипатчатьхья

________________________________________________

Прекрасен султанский дворец славного города Истамбула, прекрасен и удивителен. Дивным многоярусным ожерельем рассыпались его павильоны, беседки, минареты и крылья, соединенные ажурными крытыми переходами и мостиками, на изумрудном бархате многочисленных садов и парков, сверкая драгоценной мозаикой и преломляя лучи восхищенного солнца многоцветием витражей.

Прекрасен султанский дворец и огромен, словно целый город. И, как и любой город, поделен на районы и сферы влияния, частью видимые любому пытливому глазу редкого гостя из внешнего мира, обозначенные четко и прописанные чуть ли не законом пророка, частью внятные лишь обитателям, да и то далеко не всем.

Как и в любом городе, легко в нем пропасть постороннему человеку, незнакомому с внутренним уставом и негласными правилами — в чем-то едиными, а в чем-то и различными для каждого дворцового сектора, части, крыла, павильона. Легко пропасть постороннему, нарушив то или иное негласное правило, настолько естественное для любого дворцового обитателя, что о нем даже как-то и странно было бы говорить кому-либо, тем более постороннему.

Остры сабли у застывших в карауле охранников-янычар, и не просто так украшает острая сталь расшитые золотом пояса, и изукрашенные самоцветами рукояти сами прыгают в руку, случись вдруг какое непотребство или нарушение. Да и просто заблудиться в путаной паутине переходов и галерей тоже несложно, в толстых каменных стенах много тайных ходов, часть которых ведет в подземные катакомбы, мрачные каменные мешки или к ловушкам, о которых ходят внушающие трепет слухи среди младших гедиклис.