Светлана Тулина – Маленькая Птичка большого полета (страница 26)
Не навсегда — Шветстри родилась и выросла там, где это понимали очень хорошо, потому и не делали различий между вчера и завтра. Прошедшее не-сегодня вполне может вернуться и наступить снова, со всеми своими важностями, и тогда ой как несладко придется тому, кто забыл про такую возможность. Все это Хадидже понимала отлично своим ничуть не ополовиненным разумом.
Но вот именно что — только разумом. А прочувствовать сердцем опасность подобного небрежения и испугаться последствий — не получалось никак. Хотя и сознавала — опять же, разумом! — что последствия неминуемы. И надо бы задуматься об этом, и надо бы как-то побеспокоиться — но как найти для этого время и силы, когда вокруг столько куда более приятных поводов задуматься и побеспокоиться?!
Например, Осман…
Нет, на любой сторонний взгляд тут у Хадидже все вроде бы складывалось просто великолепно: она фаворитка наследника, беременна его сыном. Вроде бы младшая хасеки, ведь Осман еще не султан, а только наследник — но в том-то и прелесть, что старших хасеки почитай что и нет! Мустафа равнодушен к женским прелестям — что уже само по себе говорит о том, насколько же он безумен! — и, несмотря на все старания Халиме-султан, так и не выбрал себе фаворитку. А ни одна из икбал, которых время от времени удавалось пропихнуть на его ложе все той же неугомонной валиде, так и не стала кадинэ, так что собственных сыновей у Мустафы нет, потому в наследниках и ходит Осман. И это Аллах правильно рассудил — нечего продлевать род безумцев, не ценящих женские прелести.
Вот Осман — он совсем другой. Он женщин очень даже ценит. И Хадидже — особенно. Ценит и выделяет перед прочими, и потому с нею раскланиваются евнухи, а наложницы суетятся вокруг, наперебой стремясь угодить и навязаться в подруги — они ведь заметили, что Хадидже не ревнива и не жадна, и старательно делится местом на ложе наследника со своими подругами, заметили и оценили. И выводы сделали. Вот и суетятся. А того не поняли, глупые, что Мейлишах и Ясемин для Хадидже не простые подруги-приятельницы, каких полгарема, а бусины ожерелья будущего султана, заботливыми усилиями Хадидже отшлифованные и самой Кесем выбранные! Избранные, не чета ленивым дурехам. Так что ничего у дурех не выйдет.
Но Хадидже не станет им этого говорить — она же не враг самой себе, правда ведь? Пусть стараются. Пусть суетятся, пытаются опорочить друг дружку перед глазами Хадидже, пусть наперебой выдают все неблаговидные секретики друг про друга — а Хадидже помолчит. Послушает. Сделает собственные выводы. Все равно не видать им благосклонности Османа, как собственного затылка, за этим уж Хадидже приглядит. А если где и недосмотрит чего — так на то и ожерелье, чтобы сметливые бусины, нанизанные на крепкую нить единых стремлений, прикрывали друг друга к общей выгоде.
Ни Ясемин, ни Мейлишах, правда, пока так и не упрочили своего положения должной беременностью, ну да это дело наживное и вряд ли кому из них придется ждать так уж долго. Осман — не Мустафа, он силен и молод, и очень скоро его живительное семя округлит чрева и подруг Хадидже, и тогда ожерелье будущего султана обретет свой законченный вид. Но первенца родит ему именно Хадидже — а мужчины высоко ценят старших сыновей и особо благосклонны к их матерям. Так что тут все очень хорошо получилось.
Правда, Осман последнее время ведет себя немного странно, настроение у него меняется, как погода на морском берегу, словно это он в тягости, а не Хадидже. Может быть, и не зря шептались рабыни о родовом проклятье. Говорят, калечит мальчишек во время тренировок, совсем как прежний Осман. Тот, что был задолго до Мустафы… Может быть, имя обязывает и к такому вот тоже? Может быть, дело не в родовом проклятии, а в имени? Впрочем, Мустафа не Осман, а тоже безумен, да и по юности, как говорят, был подвержен приступам бешенства, когда запросто мог убить даже того, кого считал другом. А имя у него совсем другое. Не понять! Сложны повороты колеса сансары, причудлив и извилист его след.
Вот Мехмед, например, совсем другой, даром что они с Османом братья и выросли вместе, даром что оба сыновья Ахмета. Мехмед не одобряет стрельбу по живым мишеням, сколько раз Османа останавливал, тот на это даже жаловался, хотя и со смехом: надо же, мол, какой слюнтяй! А еще он держит себя на равных с янычарами, и не только с сотниками. но и с рядовыми, и даже с учениками-первогодками. что помощниками бостанджи, что в периферийных садах дворца работают, пока из еще до закрытых садов Дар-ас-Саадет не допускают по недостаточной умелости как в воинском. так и в садовом искусстве. Со своим охранником он, например, так сдружился. что не прогнал от себя даже когда тот стал калекой, потеряв в сражении руку. Научил стрелять из странной ручной пушки, производящей много шума и вонючего дыма, говорил, что за этими странными пушками будущее. Странные мысли, странные слова, ведь все преимущество этих ручных пушек перед луком лишь в том, что стрелять из них может и однорукий! Но кто и зачем станет набирать в армию одноруких воинов?
Впрочем, Осман тоже пока еще никого из тех мальчишек не убил. Только калечил.
Сама Хадидже не видела, вот еще, был ей интерес соваться в мужские игры, но саблю под чоли не спрячешь, в гареме всем всё про всех известно… ну, может, не всем, и далеко не всё, но Гиацинт по-прежнему каждое утро почитает своим долгом докладывать ей обо всех наиболее важных гаремных новостях за предыдущий день, волей судеб миновавших ее собственные глаза и уши. Да и Осман не делал секрета из своих развлечений, в перерывах между любовными утехами был не прочь поболтать и с удовольствием рассказывал, как забавно подпрыгивают и верещат рабы с перебитыми учебной стрелой ногами. И смеялся. Наверное, ему действительно было смешно.
Он заставлял их бегать по полю с мишенями, любил стрелять по движущимся, чтобы как в настоящем бою. И радовался, что мальчишки безо всяких понуканий стараются бегать быстро, как можно быстрее, насколько хватало сил. Стрелы, конечно, были учебными, с тупыми наконечниками из рога, они не впивались в тело, а просто били, словно камни. Но только камни, не рукой брошенные, а из пращи. Синяк оставляли изрядный, а могли и кость сломать, случалось и такое. Тогда мальчишка с мишенью на спине падал и уже не вставал, а Осману делалось особенно весело. Он хохотал и вскидывал над головой кинжал с янтарной рукоятью, и янтарь каждый раз вспыхивал, словно внутри зажигалось маленькое солнце.
Хадидже при этом не присутствовала, а Осман рассказывал о другом, да и не мог он о таком рассказать, никто ведь не видит себя со стороны. Ну так на то и Гиацинт, который видит все и говорить умеет куда красочнее любого шахзаде — после его рассказов Хадидже словно собственными глазами видела хохочущего Османа с маленьким солнцем во вскинутой над головой руке.
Тот самый кинжал. Старинный, проклятый.
Тот самый, о котором шепчутся евнухи, уверяя, что в сиянии янтарной его рукояти плещется пламя ада, в которое нельзя долго смотреть, да и просто находиться рядом или в руках держать — и то опасно для рассудка. Осман смотрел, и поплатился. И не просто смотрел, ему очень понравился этот кинжал, он его под подушкой держит даже во время ночных утех, Хадидже видела.
Наверное, это действительно кинжал виноват.
А иначе чем объяснить, что вчерашние славные мальчики, добрые братья и друзья, превращаются в злобных безумных чудовищ, только взойдя на трон и вступив во владение наследием рода — в том числе и этим кинжалом, помнящим, как говорят, еще Османа-первого?
Именно он превращает славных шахзаде в лишенных разума султанов, именно он, как же иначе — евнухи в это верят, и стонут по углам, заламывая руки. А Осман не верит в суеверия Дар-ас-Саадет и смеется, вскидывая над головой кинжал и еще более ужасая глупых евнухов. Впрочем, не только глупых, Гиацинт вот умный — а тоже верит, иначе зачем бы так хмурился и так хорошо рассказывал?
Гиацинт.
Хитрый евнух, отлично знающий, где у манго сочная мякоть, а где — жесткая косточка и горькая кожура. Уже не жалкий ученик — старший помощник хранителя второй галереи восточного крыла, для такого юного возраста должность более чем достойная. Хадидже не ошиблась, когда предрекала ему быстрый взлет по ступенькам иерархической лестницы Дар-ас-Саадет.
Ошиблась она в другом — Гиацинт оказался по-своему честен и не лишен чувства благодарности, а может быть, просто расчетлив и не по годам умен, и тоже отлично умел вычислять тех, кто сумеет подняться быстро и удержаться надолго. И понимал, что с ними лучше дружить, что тоже говорит в его пользу. Во всяком случае, получив желаемый урок (а потом и еще несколько столь же тайных уроков), он не перестал каждое утро наведываться к Хадидже и исполнять ее распоряжения с большим усердием, чем даже приказы прямого начальства. Разве что вкусности более не приносил — зато радовал лакомыми и свежайшими сплетнями, что было намного полезнее для здоровья и благополучия.
Последнее время он много и часто рассказывал ей про Османа и Халиме-султан. Да пожалуй, только про них и рассказывал. И лицо его при этом было обеспокоенным.