Светлана Тулина – Маленькая Птичка большого полета (страница 28)

А все Халиме, глупая старуха! Ее ведь предупреждали! Просили ведь! Султану вредно так часто бывать на людях, большие толпы его нервируют и пугают, особенно в плохие дни. Вчера как раз предупреждали, что не стоит, что лучше перенести! И не кто-нибудь из малозначимых — сама Кёсем предупреждала и просила! Так нет же, валиде на своем настояла… Тот разговор, конечно же, не был предназначен для ушей Хадидже и не дошел бы до них так быстро, если бы не Гиацинт…

— Все видели, госпожа… — шепчет он, вжимая голову в плечи еще сильнее, но тоже обходясь без церемониальных хождений вокруг да около. — В зале…

Ну да, конечно. Как она и думала.

Спрашивать, насколько серьезным был срыв, смысла нет — если бы Мустафа начудил по мелочи, янычары не стали бы рваться во дворец, да и бунтовать бы не стали тоже. Покричали бы, это да, поспорили бы между собою — и разошлись, как уже было не раз. Если дело дошло до открытого бунта — значит, и срыв был серьезным.

Мысли Хадидже никогда не метались заполошными ласточками, как бывало у Кюджюкбиркус. Они всегда были четкими, эти мысли, звонкими, твердыми и округлыми, словно костяшки на струнах абака, отполированные пальцами бесчисленных счетоводов.

Глупо спрашивать, чего хотят разъяренные янычары, которые вдруг осознали, что их много лет подло обманывали и страной давно уже правит не доблестный султан, а злобная старуха при помощи сына-безумца. Мустафа и Халиме обречены, их уже не спасти. Значит, не будем о них думать, думать стоит лишь о живых. Эта костяшка сброшена со счетов.

— Кого они хотят в султаны?

— Османа, госпожа.

Уже лучше. Он достаточно силен и влиятелен, чтобы удержать власть. И он был назначен наследником и воспитывался и обучался как наследник. К тому же с таким выбором, пожалуй, согласится большинство, и всеобщей резни удастся избежать. Возможно, удастся. Плюс — у него поддержка партии Кёсем. И, конечно же, не стоит забывать о том, что это лучший вариант и для самой Хадидже. Хорошая, крепкая костяшка. Надежная. Оставим.

Однако бунт — это бунт, а бескровных бунтов не бывает.

Если ворота не устоят и янычары ворвутся в Дар-ас-Саадет — их ничто не остановит. Будут жертвы, случайные и не очень. Неразбериха. Одуревшие от боевой ярости и близости беспомощных женщин воины не станут выяснять, кто чья наложница и кого носит под сердцем. Кого-то обязательно изнасилуют. Кого-то убьют. Наиболее красивых сначала изнасилуют многократно и всей толпой, а потом убьют, чтобы не мучились. Кому-то удастся избежать и первого, и второго, и третьего — всегда найдутся счастливицы, спрятавшиеся удачнее прочих или бегающие быстрее. Их казнит новый султан. Потом уже, когда бунт удастся усмирить — а рано или поздно это удается с любыми бунтами.

Новый султан казнит всех опозоренных. Он тоже не будет разбираться и выяснять, было что-то или не было ничего, подвергшийся надругательству гарем должен быть заменен полностью.

Ну, может быть, не казнит… может быть, просто выгонит прочь от глаз своих.

Хадидже накинула на плечи халат, вот уже вторую неделю праздно лежавший на специальном столике. Несмотря на жару, ее вдруг начало знобить. Но голос ее оставался твердым:

— Найди Мейлишах. И Ясемин, они скорее всего вместе. Приведи в западное крыло — помнишь каморку под самой крышей, где я тебя учила? Быстро!

Гиацинт кивнул и скатился по лестнице, ободренный. Некоторых людей очень просто сделать счастливыми — дайте им цель, простую и понятную, и дайте возможность что-то сделать для достижения этой цели. И дайте того, кто будет за них выбирать эти цель и действия. Вот и все. И не важно, что будет потом.

Хадидже заметалась по комнате, собирая драгоценности. Если удастся выжить — выгонят в том, в чем будешь, этот закон неизменен. Значит — кольца, браслеты, ожерелья, подвески — все, что дарили Осман и Мехмед, все, что подносили как мелкую дань хасеки признанного наследника прочие обитатели Дар-ас-Саадет в надежде на благосклонность и покровительство в будущем. Что не поместилось на пальцы и запястья — подвесить на пояс. Второй халат поверх первого — защита слабая, но хоть что-то. К тому же паутинный шелк дорог. Всегда можно будет продать.

Прятаться — лучшее решение. Забиться в щель, затаиться, как змейка, прикинуться мертвой. Может быть, повезет, может быть, не заметят. Пройдут мимо. Не обратят внимания. И прятаться хорошо бы в одиночку, у одной больше шансов, что не найдут. В три раза больше шансов, чем если…

Хадидже крутанула эту мысль, словно бусину в пальцах — и отбросила. Одной хорошо прятаться, да. Но выживать плохо. Негодная бусина, сбросили со счетов.

Выходя, прихватила и сундучок с красками, он стоял на столике у изголовья. Бесполезный груз, уж чего точно она не станет делать, так это наводить писаную красоту, чтобы понравиться янычарам. На случай. если те все-таки их обнаружат. Однако сундучок придавал уверенности, с ним в руках было спокойнее. Ну и ладно. Бросить всегда успеем.

— Куда это она?

По двору метались девушки, яркие, словно садовые курочки, и такие же заполошно бестолковые. Но Гиацинт сразу понял, кого имеет в виду Хадидже — лишь одна фигурка пробиралась сквозь сбившуюся обезумевшую толпу решительно и целенаправленно, словно по невидимой струне шла. Худощавая фигурка в богатом халате хасеки, но при этом привыкшая ходить с несвойственной старшим наложницам стремительностью. Миг — и исчезла под темной аркой западного крыла.

— К западным воротам пошла. Слышите?

Конечно же, они слышали — жалкие девичьи причитания не могли заглушить рева сотен луженых глоток и тяжелых ударов камня о бронзу. Западные ворота штурмовал первый отряд янычар, и оставалось только гадать — долго ли те ворота продержатся. Вопроса о том, продержатся или нет, не стояло — дворец не был предназначен для обороны от собственной гвардии. Да и некому его было оборонять.

Они сидели на плоской крыше учебного крыла, куда перебрались через окно чердачной каморки, в которой когда-то очень давно (неужели это действительно был не сон?) Хадидже давала Гиацинту урок массажа. Окно было узким, еле протиснулись. И потому оставалась надежда, что мускулистые широкоплечие воины не станут даже пытаться пролезть сквозь настолько узкую щель и не обнаружат прячущихся на крыше, куда не было иного выхода. Если, конечно, сюда действительно нет более удобного выхода — а этого не знали ни Хадидже, ни Гиацинт. Он был помощником смотрителя не за этим крылом.

— Если кто и сможет их остановить, то только она…

В первый миг Хадидже подумала, что Ясемин бредит, повредившись от страха рассудком. Потом — что от отчаянья цепляется за несбыточную надежду. Ну сами подумайте, что может слабая безоружная женщина против вооруженных до зубов воинов? К тому же она одна, а их сотни!

А потом Мейлишах вздохнула, и Хадидже обернулась, потому что подумала, что Ясемин снова плачет, Мейлишах всегда вздыхала, когда та плакала. Но Ясемин не плакала. Ее глаза, обычно источавшие фонтаны слез по любому поводу, сейчас блестели лихорадочно и сухо. И ни единой слезинки. Но все равно Хадидже постаралась говорить мягче, словно успокаивая плачущую:

— Она одна, Ясемин. А их много.

В ответ Ясемин упрямо поджала губы:

— Она нас спасет. Кёсем все уважают. Даже янычары.

— Она одна, Ясемин. Она ничего не сможет.

— Она — Кёсем! Она может все. Если они кого и послушают, так это только ее.

Мейлишах снова вздохнула — прерывисто и судорожно. И Хадидже поняла, что на сей раз плачет как раз она. Только в отличие от Ясемин старается делать это незаметно.

А может быть, Ясемин не так уж и не права? Кёсем действительно все уважают. И слушаются. Стоит вспомнить, как она буквально одним взглядом и двумя словами два дня назад остановила безобразную драку евнухов… А ведь тоже была одна, а сцепившихся чуть ли не насмерть пусть и не мужчин — пятеро, и каждый крупнее ее раза в два, а то и в три. И ведь послушались! Прекратили драться и даже извинялись потом, что неудобство доставили…

Надежда шевельнула в груди робкими щекотными крылышками, словно бабочка. Может, и обойдется? Может, и уговорит? Вот и ударов уже вроде как не слышно, значит, ворота вышибать перестали, значит — слушают…

— Жаль только, что ей не разорваться.

Гиацинт, чтоб его!

Надежда чирикнула испуганной пичугой в зубах у ласки и умерла, упав в пятки вместе с оборвавшимся сердцем. Не разорваться. Ну да. Второй отряд янычар на подходе к восточным воротам, они задержались, потому что шли в обход, но скоро и оттуда станут слышны рев возбужденной толпы и удары камня о бронзу. И там не будет никого, кто мог бы заставить их остановиться, потому что там не будет Кёсем. Кёсем может многое, но раздваиваться она не умеет…

И не надо смотреть налево, где у бортика стоит сундучок с красками. Не надо!

Тут безопасно.

Тут не найдут.

А там, внизу… ну кого там жалеть? Глупую нахалку Дениз? Фатиму, что так и норовит подставить подножку и пнуть в спину? Халиме, из-за дурости которой теперь пострадают все? Те, кто что-то значат, кого стоит жалеть — вот они, рядом. В безопасности. Их тоже не найдут. Так зачем же самой лезть в пасть чудовища, с которым справиться может разве что только Кёсем?

Бусины круглые, гладкие. Красивые. Привлекательные. Но — лишние.