Светлана Шульга – Последний Хранитель Многомирья. Книга вторая. Тайны Долины великантеров (страница 12)
– Хорошо тут. Скатерочки, салфеточки вон, картинки разные, – сказал Лифон, осматривая осветившуюся комнатку.
– Да, – подтвердила Лапочка, – бабуша Круль знаменитая умелица и рукодельница. И художница, – она глубоко вздохнула.
– Мудреная она, бабуша Круль эта. А вот эта прекрасная муфлишка на круглой картинке, это не ты, Лапочка?
Лапочка присмотрелась и помотала головой.
– Не смеши мои прекрасные сапожки, – поджала она губки и подняла глазки в потолок, на который снова повыползали и уставились своими бусинками-глазами мелкие крестовики. – Ой, крестовики. До икоты их не люблю.
– И мне они не по нутру. Лапочка, а коли бабуша Круль, пришаркает, а тут я? Чего тогда делать?
Лапочка взглянула на Лифона, словно впервые его видела.
– Было бы хорошо, если бы она появилась. Бедняжечка бабуша Круль пропала. Нет ее как нет. – Лапочка подошла к двери, прислушалась, убедилась, что на улице тишина, и заговорила шепотом: – Всей деревней искали, но как ушла, так и не возвернулась. Ты разве не знаешь, муфли стали пропадать? Целые деревни стали гибнуть, думать больно и даже говорить не хочется. Хочется только плакать.
– Все из-за Черного Хобота? – оглянулся вокруг себя Лифон, и на его лице остались только огромные глаза, как у крестовиков, что подслушивали их из коконов – выпуклые глаза-линзы.
– Молчи, молчи об этом, – замахала на него лапками Лапочка. – Не нужно о нем говорить. Не хочу темных бабочек снов, а они всегда прилетают после плохой еды и дурных разговоров.
– Молчи не молчи, – с видимым испугом продолжил Лифон, – о нем все только и говорят.
– Вот и вразуми меня, – сощурила глаза Лапочка и подошла вплотную к Лифону, – как ты прошел все Многомирье? Опасности сейчас за каждым кустом. Как… – Лапочка осеклась и присмотрелась к Лифону. – Ты так напугался?
– Нет. Чего бы?
– Странно мне. А почему вдруг такой пятнистый?
В свете многочисленных свечей, которые разгорелись и хорошо осветили и комнатку, и кроватку с горой серых от пыли одеял, и углы в паутине, Лапочка заметила, что шерстка Лифона не равномерно фиолетовая, а вся в серых пятнах. Лифон осмотрел себя и пожалел, что скинул верхнюю одежду.
– Скажешь то ж. Болотная грязь виной. Сама заметила, как воняю. Мне бы обмыться и покушать. От таких разговоров в животе урчит. Еда тут есть? Или тут все нарисованное?
Лифон начал рыскать между рисунками в рамочках, заглядывать внутрь диковинной живой посуды, которая славилась на все Многомирье, отворять дверцы кухонных шкафчиков и комода. Лапочка с подозрением следила за ним.
– Все ж ты пятнистый какой-то. Странно, странно, – рассматривала она Лифона, что открывал шкафчик за шкафчиком, и, наконец, не выдержала и решила остудить пыл голодного муфля. – Это невоспитанно, в чужом доме без спросу хозяйки рыскать!
– Ага! Не то, что селить грязного чужого муфля в чужом жилище? – хихикнул Лифон и тут же пожалел о своем промахе. Лапочка надула губки, но пока она искала в своей разумной головке, что бы ответить наглецу, Лифон лихо исправил оплошность. – Лапочка, веришь? Даже сама бабуша Круль приютила бы странника. Такая ж добрая, как и ты. Я не только о Черном Хоботе слыхивал. И о бабуше Круль все знают. Ага, – Лифон махнул в сторону паутины. – Я ел из ее посуды. В каждой деревне есть ее кружки да тарелки. Бабуша Круль та, что рисует все странное такое. Она?
– Да, – подтвердила уверенно Лапочка.
– Так она и тебя рисовала, я видал у Хомиша в оранжерее. – Лифон вправду углядел как-то рисунок в ящичке рабочего стола, по своему обыкновению сунув нос, куда не полагается совать носы добрым муфлям, и вволю потом понасмешничал над другом.
Губы Лапочки разжались, и глаза перестали метать искры. Лесть сделала свое дело. Лапочка вновь растаяла.
– Если б не ягоды непечалиуса, – прищурившись, ответила она, – уже б обиделась. Но, к твоему счастью, я съела их много, поэтому тебе повезло. Ягоды непечалиуса вкусные даже замороженные, так хрустят на зубах. И я после них добрею.
Лифон выдохнул, и муфли вместе начали розыски съедобных припасов. Они нашли баночки варенья из ягод непечалиуса, мед в глиняном горшочке и вяленые грибы, а потом, в красиво завязанных ленточками тканых мешочках, печенье.
– В каждом жилище есть по мешочку от бабушки Круль. Она пекла печенья, складывала в эти мешочки и раздавала. Все брали, но не ели. Мешочки прелестные, но печенья невкусные. – Пока Лапочка рассказывала и крутила в лапках мешочек, Лифон уже распутывал тугие узелки. – Но никто не хотел ее обижать. Мешочки брали и благодарили, – продолжала рассказ муфлишка с грустью в голосе и нескрываемым сожалением.
Лифон не терял времени. Он уселся в кресло, набил рот и протянул Лапочке печенье. Она взяла и надкусила, положила на стол надкушенный толстый пригорелый квадратик и всхлипнула.
– Всегда пригорелые. Бабуша Круль была так стара, что ее глаза уже не видели, что она сыплет в тесто – муку, или соль, или соду. Ее слабые лапки не чувствовали жара. А ее ушки уже давно не слышали, когда печенье трещит и пригорает.
– Она ведь могла просто засекать, сколько оттикивает часометр, – проговорил Лифон и снова набил рот.
– Глупышец! Время для нее уже ничего не значило. Так бывает со старыми муфлями.
Лифон проглотил содержимое уже нескольких мешочков и откинулся в кресле.
– А ее давно нет? – раскачивался довольный муфель с набитым пузом.
– О, Лифон, так давно, что уже перестали искать. Может, ты ее видел?
Лифон задумался и зевнул:
– Всякое вида-а-а-ал. – Он потянулся и снова зевнул. – Мно-о-а-а-аго чего видал. Посуду бабуши Круль видал. Но ее саму не видал.
– Бедняжечка, сколько ты навидался. Расскажешь, каково это? Я мечтала пуститься в странствие. Взять самые свои красивые платья, шляпки. Зонтик от неприятностей обязательно. Мечтала. Ах, теперь из-за всех этих бед, конечно, я ни ногой из деревни. Ну, хотя вот только еще до деревни Больших пней, и все. И чего ж ты мне про опасности для Хомиша и для всех хотел поведать?
– Лапочка, так спать хочется. Только одним глазком посплю и расскажу. А принесешь еще еды, а?
– Это уже наглость! Но для друга Хомиша – так и быть.
Лифон что-то еще хотел сказать Лапочке, но дверь за ней уже тихо затворилась.
Глава 9. Встреча
Лифон запустил в банку пальчики со сбитыми ногтями и тщательно выскреб сухую яркую пудру. Потряс скляночку, еще раз соскреб остатки со дна, обтер стенки. Заглянул внутрь и вздохнул. К печали его, пудра закончилась.
Муфель старательно и самозабвенно втирал порошок фаялит везде, где могли достать лапки. Но, к счастью, у волшебной пудры было еще одно чудесное свойство: она покрывала все вокруг того места, куда попадала, и расползалась – как слухи по деревням, как дрема по телу.
В этот раз странник натирал каждый сантиметр шкурки, старался не пропустить ни единой шерстинки на ушах, лапках, у пупка, на затылке и висках.
Его усердия и пудры хватило на все тело, кроме пальцев ног.
Лифон взял крышку от склянки, потер тыльной стороной ладошки и перенес крупинки на мохнатые пальцы.
Довольный, оглядел себя, насколько смог. Всякой всячины полно было в жилище бабуши Круль, но зеркала не нашлось.
– Ай да Лифон, ай да яркий муфелек, – невесело попытался подбодриться он и добавил сам себе: – Спину, уши и затылок пока попрячу. А этого окраса хватит надолго. Буду мыться реже. Хотя, – почесал Лифон спину, – куда ж реже?
И в печь полетела совершенно пустая склянка.
Дел у Лифона не было и в лучшие времена, а уже нынче и подавно. Все полки и шкафы в крохотном тесном жилище он уже исследовал. Нос за дверь высовывать было нельзя. Спать не хотелось. Зажигать лишний раз свечи тоже опасно, да еще и в белый день, когда, того и глядишь, какой-нибудь особо любопытный муфель будет рядом шастать.
Лифон уселся ожидать Хомиша.
Ничего не происходило. Муфель осторожно отдернул занавески и снял с окна покрывало. Вслушался в шум за стенами.
За окном падали белые хлопья, белоземное солнце озаряло дворик, и сквозь щель в приоткрытых занавесках Лифон подставил спину лучам, согрел ладони. Часометр тикал, но слишком медленно.
Муфель прошелся глазами по комнатке, и взгляд остановился на торбе, что лежала возле холодной печи.
– Ага, чего-то я забыл записать, а надо б,– проворчал Лифон, и глаза его превратились в щелки, а лицо невольно сжалось в препротивную гримасу. – Все одно встретишься ты мне, подлючая Невидимая Волшебница. Все одно расчет потребую от тебя.
Лапы сами потянулись и достали свиток с записями.
«Рассорил деревню Ткачей и деревню Мельников. Дело оказалось плевое. Стоило деду Жухарю подлить эля, да и развязать его длинный язык».
«Украл плащ с капюшоном, кто его упомнит, в какой из деревень. А чего упоминать, украл – и все. Подлость? Подлость!»
«Увел глифа в деревне Кривой осины. Темное дело в ночи сотворил».
Лифон задумался, пошурудил в торбе, что-то там нащупал и дописал:
«Увел камешки из-под носа старого ювелира в Деревне ремесленников и ювелиров».
Муфель вспоминал и дописывал строчку за строчкой. Он считал, даже был абсолютно уверен, что делал все верно.
Сказать откровенно, Лифон давно перестал каждый час осматривать свою шкурку, чтобы убедиться, не вернулся ли яркий фиолетовый цвет. Его уже не волновало то, что он навсегда останется бесцветным.
Большой плащ с глубоким капюшоном делал свое дело, отточенное искусство хитро отвечать отбивало у других желание задавать неудобные вопросы. А одинокое скитание, как и любое одиночество, вырабатывало важные навыки – уходить от разговоров и взглядов, быть отчаянным и хитрым.