Светлана Шевченко – Жить. Сборник (страница 2)

В Новый год Виктор сказал: «Какая ты красивая, Ната». А потом – что она маленькая. Тата разумно ответила: «Но я вырасту», а он – так быстро и тихо, что подумала: не послышалось ли ей? Сказал, что будет ждать.

И тогда первый раз поняла, что Виктор тоже влюблён, но она, Тата, пока ещё просто младшая сестра его лучшего друга. И её можно пригласить в парк, например, и угощать мороженым, но ещё до того, как начнутся танцы и взрослые девушки и парни начнут танцевать танго и фокстрот, Татку надо уже проводить домой.

***

Татка нещадно драла волосы жесткой щеткой. Прикусила губу, перекинула всю гриву вперед, и волосы заструились золотом по голым покрасневшим коленкам, и Тата стала смотреть сквозь них в окно, как через густую крепкую паутину.

Последний аргумент не стричься – это Виктор сказал. Что, мол, не нужно это. Такая коса у тебя красивая.

И всё-таки Татка бы подстриглась. Подумаешь, коса! Отрастёт заново, будьте уверены. Зато Виктор сразу поймёт, что она не маленькая уже!

Татка зажмурилась и для верности закрыла лицо ладонями – вспомнить. В ту первую встречу, конечно, она была маленькой, хотя сколько там времени с тех пор прошло – всего ничего! Петька тогда из школы домой пришёл, громко, с порога, кричал:

– Эй, домочадцы, у нас гости!

А за его спиной стоял Виктор. Татка обомлела и даже рот раскрыла. Если бы боги существовали на самом деле, пронеслось тогда в голове, они выглядели бы как Виктор.

Густая каштановая прядь падала на лоб, скулу заливал румянец, резко очерченные губы растянулись в светлой открытой улыбке, и глаза…

«Честные», – подумалось Татке. – «Какие честные глаза».

Почти на голову выше Петьки, Виктор был полной противоположностью задиристому Таткиному брату не только внешне, но и характером. Петька всегда был готов сцепиться с кем-нибудь, вечно горел, лез на рожон, горячился и пылил. Виктор – сдержанный, спокойный, рассудительный.

– Принимайте сироту! – куражился Петька, а Виктор, смущаясь, бормотал, что вовсе он не сирота.

Виктор – москвич. Родители уехали в экспедицию, а его отправили в Ленинград, к тётке. Какой же он сирота? Но разве Петьку заткнёшь?

– Знакомься, это Муся, наш домашний управхоз и тиран, а это моя сестра! – и за косичку дёрнул, и вообще вёл себя как с маленькой!

***

– Пф-ф, – фыркнула Татка, не торопясь заплетать волосы. Она ещё не решила, в две косы или в одну собрать: – Маленькая!

Матери Татки было шестнадцать, когда отец её встретил. Приехал на родину к Таткиной матери, встретил и полюбил. Так Муся рассказывала, а в подробности Татка не вдавалась. Полюбил – и всё тут.

Муся матери не родня. Сама подхватила маленькую Анну в лихие годы, приняла и растила, как родную. Плохо жили, рассказывала Муся, голодно. И Муся всё боялась, что отберут Анюту в детский дом, и никак не могла оформить документы. И папа Таткин был спасителем для них. Продуктами помогал, по дому много чего руками сделал.

Когда закончилась длинная командировка, Таткиной матери ещё не исполнилось восемнадцати, а отец хотел забрать её с собой в Ленинград. И тогда он договорился, чтобы их расписали.

В семнадцать, так-то! И уже через год у них родился Петька!

***

Так и не заплетя волосы, Татка пошла к окну, повозилась с рамами, распахнула створки, и снова заныло сладко и тревожно под ложечкой. И такая тишина, оглушающая, замершая, и в этой тишине пробуждался день, и Тата стояла, прикрыв веки, и смотрела сквозь ресницы на сад, бормоча:

– Я чувствую, чувствую, что сегодня он скажет.

И перепугалась ужасно, вздрогнула, потому что где-то бумкнуло, и близнецы, которым сегодня исполняется пять, грохоча пятками по крыльцу, с дикарскими воплями вылетели в сад. Вопили, кувыркались и носились друг за другом. Даже спокойный Мишка носился, стараясь догнать резвого Кольку.

– Мальчики, мальчики! – звала своим шелестящим голосом Татьяна из дома.

Куда там! Даже Татка не стала их одёргивать. Она бы и сама носилась и вопила сейчас, если бы не надо было оставаться взрослой.

Сегодня всё было хорошо, всё всем прощалось – и мальчишкам неугомонным, и Татьяне, которая решила занять место Таткиной матери, и Мусе, которая сейчас будет строжить всех подряд: и Татку, и мальчишек, и даже Татьяну.

И уж от совсем нахлынувшей внезапно щедрости Татка готова была простить Мусе предательство матери.

***

Мать рождение близнецов пережила трудно. Что-то надломилось в ней, и из крепкой, кровь с молоком, молодой женщины она стала превращаться в выцветшую тень. Так Татка думала. У них такая скатёрка была, с цветами. Вся яркая, а в одном месте – тусклая. Так лежала всегда, что кусок ткани поблек, выгорел. Мать выгорала вся, целиком.

А потом заболела сильно и сгорела полностью за неделю.

– Пока я жива, – стучала Муся крепким кулаком об стол, – пацанят в детдом не отдам!

– Не детдом, – морщился резко постаревший отец, – в ясли. – И в сторону, хватая себя рукой за щеки, как будто у него болели зубы, цедил: – В круглосуточные.

– Я своё слово сказала, – поджимала губы Муся и возвышалась над всеми, задирая подбородок.

И Муся справлялась, пока не начали совсем невыносимо болеть ноги. Крепкие её ступни и лодыжки стали опухать, вены проступали, и она стонала даже во сне, так ноги крутило.

– А не видали мы хорошего, – кряхтела Муся, – всю жизнь впроголодь, да в работе, в воде холодной чуть не в пояс, вот и заболели ноги.

Поминала гражданскую грубым словом и немцев – словом ещё более грубым: – Сколько мужиков забрала, клятая война!

А потом стало совсем тяжко, близнецы всё болели и болели, и отец снова заговорил про очаг круглосуточный, мол, от работы дадут. Тогда Муся и нашла где-то Татьяну. Где только нашла?!

***

Татьяна живёт в центре, а они – в новом доме от завода, не соседи совсем.

Татьяна – с какой-то смутной историей и слухами вокруг: отец – враг народа. Говорилось об этом одними губами, не то, что шёпотом, пока отец не собрал всех за всё тем же столом, по которому стучала Муся. И Татьяна сидела прямая и бледная, а отец им всем, даже близнецам несмышлёным, строго выговаривал, что верить сплетням и слухам недостойно! Что Татьяна – дочь честного и хорошего человека! Который ничего не побоялся, защищая товарища! Татка таким отца и не видела, пожалуй, никогда.

Выходило, что отец Татьяны – важный человек, учёный какой-то. Правда, он не из рабочего класса, но он – преданный и честный товарищ. Работал отец Татьяны в Москве, занимал какое-то высокое положение, но арестовали его друга, и он искал справедливости.

– Он все пороги обивал, носился с документами, доказательства собирал, во все инстанции писал. Товарищи его убеждали бросить это – сам пропадёшь, мать на коленях ползала, умоляла. А он говорил: за что я боролся? Его предупреждали, что он сам уже попал в ненужное внимание, но он всё бился. А в один день пришёл, сел на стул, прямо в пальто, в комнате, и умер, – монотонно, как скучный, вызубренный параграф из учебника, рассказывала Татьяна. И взгляд у неё был такой, как будто она прямо там сейчас, в той комнате. И видит, как сгорбившись, шаркая ногами, как старик, отец проходит в пальто к столу. Садится сбоку и взгляд у него – детский, изумленный и неверящий, и он мнёт в руках шляпу, и шевелит губами, но что говорит – не разобрать, хотя и так всё понятно. И он тяжелым мешком клонится к столу, и рукавом пальто тянет скатерть, и бахрома становится дыбом, и человек заваливается неловко, с перекошенным в болезненной гримасе ртом. И воет, воет тихо и страшно на одной ноте мать.

И хотя их семью никто не трогал с того дня, но мать стала будто не в себе. Уходила куда-то, бродила где-то, терялась. А один раз не пришла. Татьяна хотела её искать, но папин товарищ остановил, сказал не привлекать внимания, ехать домой, в Ленинград, и забыть обо всём, чтобы не отобрали того, что осталось.

А остались комнаты, которые больше походили на царские палаты. И вещи, которые Татьяна потихоньку продавала. Устроиться на работу молодой женщине с консерваторским образованием и смутной историей с отцом было непросто.

Начала Татьяна работать няней у близнецов, и отец стал без неё беспомощным каким-то, что ли. И Татка, (ха, маленькая!) сразу поняла, что Татьяна хочет занять в их семье место матери! И уговаривала Мусю как-то повлиять, но Муся как будто не понимала, и пока мыла, месила, шила – только рассуждала:

– Дело молодое, чего уж. Видно, что слюбились, значит, так тому и быть. Чего плохого, у мальчишек – мать, у тебя – мать, отцу – отрада и опора.

– Она мне не мать, – пылала щеками Татка.

Какая любовь может быть у таких, не стариков, конечно, но уж точно – не молодых людей?!

Но сегодня мирилась с Татьяной, Мусей и чужой любовью. Помогала готовить, разбирать посуду, потому что Муся никак не могла представить, сколько народу может пожаловать в такой чудесный день к ним, сбивалась и велела перемывать и перетирать всё что есть! Сегодня Татка прощала и Татьяну, и Мусю, и даже на близнецов не шикала. И даже не делала неприступный вид, когда случайно встречалась с Татьяной взглядом. Та, как и Татка, волновалась и то и дело бросала взгляд на калитку и пыталась высмотреть на дороге: мальчиков на велосипедах и отца с дядей Олегом на машине.

– Должны уж приехать, – бормотала Муся.