Светлана Романюк – Неудача в наследство (страница 43)

Глава 49. Глаза напротив

Михаил сидел напротив Архипа в маленькой кухоньке в пришкольной квартирке. Молчали. Архип не отводил подозрительного взгляда, Михаил терпеливо ждал. Неугомонная Кречетова-старшая за стеной в девятину с утра пораньше вела урок у взрослых крестьянских мужиков.

И чего ей неймётся, дома не сидится?

Михаил подкатил к Бельканто едва ли не на рассвете. Иван Петрович, зевая в кулак, сообщил, что Аннушка уже учительствует в своём храме просвещения, и радушно пригласил скоротать время ожидания в кабинете, за занимательной беседой и трубочкой забористого табаку. Потребовалось собрать в кулак все свои дипломатические способности, всю свою тактичность, чтобы вежливо отказаться и сбежать.

За занавеской, за которую юркнула сестра Архипа, как только в комнате появился гость, зашептались, завозились и снова затихли.

Михаил поёрзал, пытаясь умоститься поудобнее. Получалось это плохо. Лавка, на которой он сидел, была узковата и низковата.

— Скоро уже, — тихо сказал Архип в четвёртый или пятый раз за последние полчаса.

Михаил смирился и затих. Однако опасения, что ждать придётся долго, не оправдались. За стеной послышался гул голосов. В окне показались два мужских головных убора: тёмная поярковая шляпа и серый картуз. Уборы отдалились, и стали видны вначале головы, на которых они покоились, затем спины, а после и два мужских силуэта целиком. Судя по походке, одинаково сутулым полным плечам, одинаковому орнаменту на праздничных рубашках, удаляющиеся доводились друг другу родственниками.

Михаил проводил их взглядом и резво подскочил с опостылевшей лавки. Мальчишка его не остановил, а тоже поднялся и убежал, буркнув:

— Я Анну Ивановну предупрежу.

Михаил последовал за ним. Спустился с бокового крылечка. Воздух звенел от чистоты и свежести. Ярко зеленела листва. Вчерашняя гроза смыла пыль. В густых ветвях малины какая-то пичуга выводила замысловатую мелодию, время от времени захлёбываясь и сбиваясь от восторга.

В дверях главного входа Михаил столкнулся с крепкой хмурой бабой средних лет, затем обошёл щуплого улыбчивого мужичонку и наконец вошёл в класс.

Кречетова сидела за учительским столом и внимательно слушала что-то говорящего ей Архипа. На фоне окна чётко выделялся её профиль, неожиданно аристократичный и утончённый. Королевская осанка, забранные волосы позволяли оценить стройную шею, мягкую линию плеч. Прямой нос. Высокий лоб. Михаил даже залюбовался. Профиль хотелось увековечить на картине или, на худой конец, на монете.

Кречетова повернулась лицом к вошедшему, он приблизился на пару шагов. Угол зрения изменился, очарование момента исчезло.

— Доброе утро, Анна Ивановна, — поздоровался Михаил и умолк.

До него только сейчас дошло, что за всё время ожидания он не удосужился подобрать слова и теперь не знал, как обратиться к выжидательно взирающей на него барышне со своей просьбой.

Так: «Госпожа Кречетова, мне необходимо воспользоваться вашим талантом!»?

А может: «Анна Ивановна, не будете ли вы так любезны осмотреть труп?»

Или ещё лучше: «Судьба человека в ваших руках. Будьте милосердны! Идёмте в храм»?

Бред!

Михаил цыкнул от досады.

— Здравствуйте, Михаил Николаевич. Проходите, — ответила ему Кречетова и, обращаясь к Архипу, добавила: — Спасибо. Ступай.

Архип исподлобья посмотрел на вошедшего. Тот демонстративно обошёл учительский стол по широкой дуге и уселся едва ли не за самую дальнюю парту. Мальчишка удовлетворённо кивнул и медленно вышел из класса.

С места, где устроился Михаил, Анна вновь выглядела иначе. Милее. Проще. Свет падал сбоку, отчётливо проявляя тёмные тени под глазами и некоторую бледность на лице. В то же время он золотил непослушные мелкие прядки и отдельные волоски, выбившиеся из причёски. Отчего казалось, что вокруг головы девушки сияет мягкий пушистый ореол. Михаил вспомнил, как щекотно было от этих завитков в клумбе, и едва не чихнул.

— Чем могу помочь? — спросила Кречетова, нарушая понемногу становящуюся неловкой тишину.

— Своим даром, — не стал ходить вокруг да около Михаил. — Мне требуется помощь видящего.

Анна вопросительно взмахнула ресницами, а Михаил продолжил:

— Два дня назад неподалёку произошло убийство. Убили крестьянку. Возможно, вы знали её. Она жила в деревне вашего батюшки. В Бутафории.

Михаил сделал паузу, убедился, что барышня ни истерить, ни падать в обморок от известий не собирается, и, дождавшись кивка, продолжил:

— Преступление жестокое, страшное. Найти убийцу нужно как можно скорее. Мы с Андреем Дмитриевичем начали, собрали некоторые факты, указывающие… Позволяющие… Знаки и символы… В общем, у нас сложилось впечатление, что в этом деле всё непросто. К сожалению, Фёдор Николаевич поддался искушению пойти самой короткой дорогой и обвинить наиболее безответного. Он арестовал моего друга и отказался выделять видящего для экспертизы.

— Вашего друга? — вскинула брови Анна.

Михаил усмехнулся и подумал, что, по всей видимости, наличие у него друзей послужило для неё большим источником удивления, чем весть об убийстве.

— У вас на днях останавливался кто-то из друзей? — не унималась Кречетова.

— Нет, — сухо ответил ей Михаил. — Он жил в моём доме с самого моего возвращения.

К удивлённо вскинутым бровям барышня добавила округлившиеся глаза цвета гречишного мёда, и Михаил вздохнул, осознав, что разговор предстоит долгий.

Глава 50. Условие первое

Ритуальный зал был небольшой, впрочем, как и сам храм. Аннушка огляделась. В последний раз во время обряда она была здесь года два назад, да и то на представлении, а не на прощании.

Тогда у соседей останавливались дальние родственники, семейная пара, едущая в Крыльск. Они ожидали первенца и заблаговременно отправились в город, чтобы представление малыша прошло в самом крупном храме уезда. Шестиликая решила иначе. Ребёнок появился раньше срока. Откладывать представление на несколько дней или представлять малыша богам вне храма родители отказывались и были безутешны, ровно до той поры, пока не узнали, что храм, хоть и небольшой, есть и здесь. Когда же поняли, что среди представляющих дитя богам будут и княгиня, и даже видящая, то утешились окончательно. Вместе с родителями представляющих набралось аж шесть человек, тогда как в Крыльске больше чем на троих рассчитывать не приходилось. Новоиспечённый отец сиял, как начищенный самовар, молодая мамаша хлюпала носом от счастья, ребёнок, которого представили как Стригу Поладьевича, сладко проспал всё действо.

С тех пор Аннушка в ритуальном зале не бывала. Конечно, и представления, и прощания, и бракосочетания отец Авдей проводил здесь регулярно, но как-то это всё без Аннушкиного участия обходилось.

Несмотря на то, что напротив входа сегодня точно так же висели полотнища со знаками вторых божественных ликов, впечатление они производили совершенно иное. Эти полотнища были небелёные, а сами символы — вышитые чёрной шерстью, резко, нарочито грубо очерченные, без всяческих украшений и завитков. Отец, Мать и Дитя — знаки на главной стене зала всегда располагались в одном порядке, а вот на остальных — менялись в зависимости от обряда. Сегодня это были Судьба, Жизнь и Смерть — третий, четвёртый и шестой лики Шестиликой, изображённые столь же строго, как и те, что занавешивали главную стену.

Аннушка вздохнула и заставила себя оторвать взгляд от стен и перевести его туда, где слегка охрипшим голосом бабка Марья выводила песнь плача. Заметив вошедших, черничка допела строфу и тенью скользнула вон. В центре зала осталась лишь Настасья. Вернее, её тело.

— Тебе помощь наша нужна? Али одной сподручнее будет? — тихо спросил Аннушку отец Авдей.

— Одной проще, — призналась Аннушка.

— Ну мы тогда с Михаилом Николаевичем выйдем, а ты делай, что должно, — проговорил священник, ободряюще погладил Анну по плечу и вышел вслед за Марьей из зала, утянув за собой и спутника.

Анна осталась одна. Из груди вырвался тяжёлый вздох. Прислушалась, присмотрелась. Действительно — одна. Настасьи здесь тоже не было. Только оболочка.

Аннушка подошла к телу. Протянула подрагивающую руку и осторожно отвернула плат с головы погибшей. Открылось лицо Настасьи. Спокойное, заострившееся, бледное. На иссиня-белой коже ярко горел чёрно-пламенный Знак.

Видящая моргнула, не веря глазам. Дыхание перехватило. Руки не просто дрогнули — ходуном заходили. Несмотря на летнюю жару, пальцы заломило от холода. Аннушка и закричала бы, да не смогла. Сердце бухало не в груди, а где-то в горле. Дышать и то трудно стало. Со зрением тоже что-то странное произошло. Откуда-то набежавшая мгла скрыла всё, оставив видимым лишь небольшой пятачок — ввалившуюся щёку с пылающим на ней Знаком.

Аннушка начала проваливаться в беспамятство, но в сгустившейся темноте ей показалось, что кто-то взял её ледяные руки в свои тёплые ладони и плавно вернул в реальность. Аннушка проморгалась. Рядом никого не было. Она потёрла руки. От Знаков на правой руке волнами расходился жар, приятный, согревающий, возвращающий к жизни.

Наваждение схлынуло. Тени вернулись на свои законные места в дальние углы зала. Аннушка достала заранее приготовленные бумагу, грифель и стала тщательно копировать Знак, уродующий Настасьину щёку. Затем видящая отвернула покров с тела. Настасья лежала вытянув руки. Под левую приткнули свёрток. Присмотревшись, Аннушка узнала тот самый пояс, на котором сама зажигала знаки. Только теперь он утратил яркость. Стал бурым и заскорузшим. Тело Настасьи было облачено в традиционную широкую распашную рубаху с длинными рукавами, без ворота и завязок. Под тонкой тканью угадывались полосы повязок, плотно пеленающих тело от груди до колен.