Светлана Романюк – Неудача в наследство (страница 32)

Михаил отдышался, поставил пустой бокал на столик и с укоризной на Вячеслава посмотрел.

— Ну ты нашёл момент, когда сказать… Чуть друга не уморил.

— Так ты ж сам просил. Мог бы и аккуратнее вино хлебать…

Михаил почесал бровь и удивлённо воскликнул:

— Но женский ум — это что-то! Подсудное дело затеяли и на балу о том трещали, да и дома, видать, даже голосу приглушить не додумались, раз твоя зазноба всю эту историю расслышать могла, — он хлопнул себя по колену и, смеясь, добавил: — Даже слова приворота секретные и заветные тебе повторила.

Вячеслав, наоборот, посерьёзнел, посмурнел и со вздохом вновь к бокалу приложился.

— Она хоть симпатичная? То, что темпераментная, и без того вижу! — продолжал веселиться Михаил, поглядывая на царапины. — Но ты молодец! Сколько мы тут? А ты уж и обжился. Или тебя обжили? А? И шанса увильнуть не оставили! В этой глуши с новыми лицами вовсе худо. А тут ты! Принц заграничный в изгнании! Не меньше! О! Ты вспомни, она тебя ничем не поила? А то, может, ты давно приворожённый?! И оженят тебя вскорости!..

— А я, может, и без приворота ожениться не против! — зло рявкнул Вячеслав.

Михаил от неожиданности осёкся, а Вячеслав уже тише добавил:

— Был бы… И детей бы завёл! Служба окончена. Можно и о семье подумать. Только что я им дать могу? Что жене, что детям… Ненависть окружающих, подозрительность их? Постоянные проверки и регулярные визиты в суды и полицию? Даже в храм войти безликим не дозволено… А как же! Оскорбляем богов одним своим существованием!..

Он замолчал. Допил вино. Булькнул в бокал ещё.

Михаил чертыхнулся.

— Прости! Я не со зла. Не подумавши просто… Поздно уже, голова совсем тяжёлая.

— Я знаю, что не подумавши, — грустно усмехнувшись, сказал Вячеслав. — Это тебе и днём не всегда хорошо удаётся… Иди отдыхай. А я здесь ещё посижу…

Михаил посмотрел на него — приятель сидел, уставившись то ли в стену, то ли куда-то вглубь себя, — махнул рукой и тихо вышел.

Глава 36. Спящее предчувствие

— Половину дня тебя дожидался! — стрекотала Ольга. — Мы уж с маменькой и не знали, чем гостя развлекать, чем потчевать…

Аннушка бездумно кивала, на её губах мелькала лёгкая чуть рассеянная улыбка, которая выдавала, что старшая из сестёр не слишком прислушивалась к щебету младшей. Прошедший день был долог, а сон накануне — короток. Хорошо хоть утренний разговор с отцом не затянулся. Иван Петрович посмотрел на бледную Анну, заглянул в её запавшие от недосыпа глаза, оценил глубину теней под ними и, понятливо похлопав дочь по плечу, споро собрался в поездку.

Сперва наведались к Андрею Дмитриевичу, конечно, правильнее было бы везти заявление не заседателю, а самому судье, но Фёдор Николаевич не вызывал ни у Аннушки, ни у Кречетова-старшего ни малейшего желания лишний раз с ним встречаться. К тому же путь до Крыльска был неблизок, терять четыре, а то и пять часов на дорогу в одну сторону было откровенно жаль. Как и возвращаться домой в ночь или вовсе на следующий день, поскольку маловероятно было, что судья в шестицу на рабочем месте окажется. Андрей Дмитриевич заявление принял, по всей форме зарегистрировал и обещал завтра же судье передать.

Затем был почтамт. Высокий каменный флигель. Герб на больших воротах. Широкий двор, окружённый деревянными сараями для лошадей и экипажей. Здесь находилась и почтовая станция, и небольшой гостевой дом, который, впрочем, пустовал большую часть времени. В главном зале мебель не изысканная, но надёжная и чистая. Толстенная книга для регистрации почтовых отправлений лежала на конторке, за которой стоял маленький сухонький человечек с редкими волосёнками и мечтательным взором, воздетым к потолку.

Иван Петрович кашлянул, и человечек, вздрогнув, встрепенулся, оглянулся и угодливо расстелился перед посетителями.

— Нижайше прошу… необычайно радостно лицезреть… со всем своим старанием и изо всех своих сил… — из уст его вылетало множество слов, сплетающихся в тончайшее кружево пустой болтовни.

А уж после того, как человечек узрел адрес на плотном конверте, эти словесные кружева стали ещё ажурнее, а лицо человечка утратило изрядную долю красок. Специальный комитет при особе Его Императорского Величества занимался делами видящих, но и у обычных людей даже простое упоминание о нём вызывало дрожь. Аннушка усмехнулась, глядя на то, как служащий почтамта нетвёрдой рукой выводит буквы в регистрационной книге, и подумала, что люди вообще любят подрожать по поводу и без. Выдумать себе страхи, нагнать ужасу, а потом героически преодолевать это. Или не героически поддаваться этому.

Иван Петрович оплатил почтовую пошлину, и служащий звучно жмякнул на письмо печать. Кречетов достал из жилетного кармашка активатор и зажёг Знак на оттиске. Человечек дождался, когда сияние померкнет, и протянул к письму руку, но Иван Петрович остановил его:

— Постой. Давай ещё малую тиснем.

Регистратор вскинул на него удивлённый взгляд, взял дополнительную плату и шлёпнул на конверт ещё один знак — поменьше первого. Удивление служащего было понятно. Малой печатью пользовались редко. Формально она гарантировала повышенную скорость доставки и бережное отношение к содержимому свёртка или конверта. Но в том-то и дело, что лишь формально. По факту же такая корреспонденция шла вместе с обычной и ежели и доставлялась до адресатов в кратчайшие сроки, то благодаря влиянию Знака, а не стараниям работников почтовых отделений. Но и это, в принципе, было заманчиво, и малую печать ставили бы чаще, если бы не одно но — для того чтобы зажечь второй знак на одном и том же предмете, простому человеку нужен был второй активатор. А где его взять? Тут и одним непросто разжиться — деньги, лицензии, хлопоты.

У Ивана Петровича, например, только один активатор и был. Но в его случае это не критично. Папенька уступил место Аннушке, та вздохнула, едва касаясь, чтобы не размазать свежие чернила, провела по Знаку пальцем. Знак вспыхнул и погас. Служащий велеречиво рассыпался в прощаниях, благодарностях, пожеланиях скорых встреч и выражении твёрдой уверенности, что письмо попадёт к получателю едва ли не сию секунду, затем осторожно взял конверт и на вытянутых руках понёс куда-то в недра почтамта.

Возвращения его отец с дочерью дожидаться не стали, следовало поторопиться, чтобы успеть к началу службы. Татьяна Михайловна слёзно просила сегодня в храм наведаться, и хотя, если они опоздают, она ни в коем случае их не упрекнёт, но наверняка сделается такою несчастною, что они сами себя начнут корить.

В храме было людно, душно, сумрачно. Аннушка переминалась с ноги на ногу. В животе, то ли у неё, то ли у стоявшего рядом папеньки, бурчало от голода. В голове тоже бурчало. Вопросы и вопросики ворочались, бегали по кругу, цеплялись один за другой. Всё ли она верно сделала? Всё ли написала? А может, и вовсе писать не следовало? Кто узнал бы? Кто знаки на Настасье заметил бы? Видящих в уезде на много вёрст кругом, кроме Аннушки, нету. А ежели б и был кто, разве бы он в ворот крестьянки заглядывать стал? Но больше всего мучал Аннушку вопрос, а можно ли всё изменить, исправить? Или всё, что можно было, Аннушка уже сделала? Неужели письма, пояс и рубашка — это всё, что можно в этой ситуации предпринять?

Голова кружилась от количества вопросов, ноги подкашивались под их тяжестью. Чуть легче стало, когда по храму разнёсся хрустальный голос отца Авдея. Он пел гимн Шестиликой, и голос его взмывал вверх, казалось, что вместе с мелодией в храм вошла сама Шестиликая, каждого огладила, каждого обняла, поддержала, простила. Аннушка решила, что завтра непременно навестит отца Авдея и посоветуется с ним по поводу Настасьи. И это решение, первое из всех принятых ею по поводу кузнецовой жены, не вызвало в ней ни капли протеста и сомнений. Напротив, оно подарило уверенность, что всё правильно. Отец Авдей непременно подскажет верное направление, лучший путь. Всё уладится.

В этой уверенности, что всё сложится хорошо, Аннушка находилась и по дороге домой, и за столом во время семейного ужина. Она не вслушивалась в щебет сестры, рассказы матери, но сам звук их голосов успокаивал, утешал, дарил уют и возвращал душевное равновесие. От усталости ли, от сытной ли еды на Аннушку нашло состояние какой-то блаженной полудрёмы.

Николенька в храм не ездил, его давно отослали спать, но все взрослые с удобством расположились в малой гостиной. Обсуждали грядущую свадьбу, строили планы.

Ольга сперва пыталась вести себя сдержанно, но потом махнула рукой и осталась самой собой. Вскакивала, хлопала в ладоши, срывалась с места и начинала кружиться по комнате, пытаясь вытащить в круг то папеньку, то маменьку. К старшей сестре подступилась лишь единожды, но та встретила её полусонной улыбкой, и егоза отступилась, окончательно переключившись на родителей.

Аннушка услышала мягкий бой часов, отметивших полночь, заметила, а лучше сказать, ощутила исчезновение очередных треугольников с руки, покивала в ответ на фантастические предположения сестры и грандиозные планы отца. А потом всё закончилось. И уют, и радость, и душевное равновесие.

Боль навалилась неожиданно, внезапно. На затылок словно кипятку плеснули, а виски сдавили. Из носа хлынула кровь. Обильно, сильно, рывком. В мгновение ока платье расцвело алыми пятнами, а рот наполнился чем-то солоноватым и густым, с привкусом металла. В животе клубком свернулись ледяные змеи. Уши заложило. Все посторонние звуки куда-то пропали, лишь сердце стучало набатом. Пальцы на руках и ногах свело судорогой. Аннушка ещё успела увидеть искаженные ужасом и тревогой лица родных. Затем провалилась в спасительный мрак.