Светлана Романюк – Неудача в наследство (страница 31)

Татьяна Михайловна ворвалась в гостиную и не терпящим возражений тоном сообщила, что обед подадут через полчаса и Милованов необычайно её обрадует, если будет на нём присутствовать. На все его отговорки и попытки улизнуть Кречетова-старшая только крепче стискивала свой кулак радушия и гостеприимства. В конце концов она заявила, что ежели он не желает остаться на дружеский обед, то, видимо, приехал с инспекцией, как арендодатель к арендаторам, и желает посмотреть, насколько хорошо они управляются с его имуществом, и выразила полную готовность показать хозяйство. Михаил сдался и согласился на обед, в душе его теплилась надежда, что Анна Ивановна тоже вернётся к трапезе и им всё-таки удастся поговорить.

О том, что глава семейства и старшая дочь отправились по делам вместе, Михаил услышал аккурат после того, как подали суп. Уже тогда в глубине его души заворочались смутные подозрения, которые в полной мере оправдались за бараниной, тушёной с горошком. Гость узнал, что Иван Петрович и Анна Ивановна поехали на почтамт отсылать важную депешу, по дороге туда они планировали заехать к заседателю уездного суда, при упоминании которого Ольга смущённо зарделась, Николенька насмешливо фыркнул, а Михаил едва не сплюнул с досады, осознав, что разминулся с ними из-за ворчливой старухи. Дорога до почтамта была неблизкой, вернутся отец с дочерью поздно и, скорее всего, прямо к храму, чтобы на службу вечернюю успеть. Рассказывая это, Татьяна Михайловна сотворила знак Шестиликой, Михаил повторил его без особого чувства.

Выходя от Кречетовых, Михаил чувствовал себя сытым, уставшим и обманутым в ожиданиях. Сев в коляску, несколько мгновений размышлял, не наведаться ли ещё раз к Андрею, но затем махнул рукой и велел Фёдору двигать к дому. Тот угрюмо кивнул, чмокнул губами, и лошадки послушно тронулись в путь.

Глава 35. Петли и зигзаги на жизненном пути

Вечер тягуче перетёк в ночь. Михаил расположился в кабинете и время от времени прикладывался к вину, тому самому, андальскому, запасы которого столь варварски уменьшили накануне Степан и мсьё Нуи. Бутылка вот уже три часа стояла открытой. В единожды наполненном бокале по-прежнему плескался багровый джерез.

Настроения не было. Не хотелось ни есть, ни пить. После очередного глотка по языку прокатилась волна терпкой горечи. Михаил поморщился и, окончательно распрощавшись с надеждой провести приятный вечер, выдернул себя из кресла. Легко и беззвучно распахнул дверь и вышел в коридор, чутко прислушиваясь к скрипам и шорохам уснувшего дома. В ночной тишине гулко раздавались звуки чьих-то шагов.

Михаил замер на мгновение. Лёгкая усмешка коснулась его губ, мимолётной тенью в ней промелькнуло облегчение и даже предвкушение. После секундной заминки он вернулся в кабинет. Дверь осталась распахнутой, а хозяин усадьбы вновь плюхнулся в кресло и, закинув ногу на ногу, стал ждать.

Ожидание его на этот раз продлилось недолго. Через пару минут на пороге комнаты возник мсьё Нуи. Волосы его были тщательно зачёсаны на плешь. Рубашка, сюртук, брюки и ботинки — всё находилось в полном порядке, хрустело крахмалом, сияло чистотой и благоухало свежестью. В целом выглядел он до отвращения прилично и до неприличия напоминал картинку из низкопробной брошюры о том, как должен выглядеть идеальный камердинер. Впрочем, некоторую живость и естественность его образу придавали несколько налитых кровью, достаточно свежих царапин, пересекающих левую щёку.

— Видно, крепкая ручка у твоей… — протянул Михаил, разглядев сие украшение, и, радостно схватив недавно отвергнутый бокал джереза, закончил: — связи в доме Веленских.

— Не немощна, — не стал отпираться Вячеслав и дёрнул повреждённой щекой.

— И как? Узнал что? Жертвы были не напрасны?

Вячеслав выбрал для ответа лишь один из предложенных вопросов:

— Узнал.

Уселся в кресло, не спрашивая разрешения, взял чистый бокал со столика и щедро набулькал туда из бутылки.

Михаил глядел на приятеля, демонстрируя насмешливый прищур. Оба молчали, смаковали андальское, в пряной горечи которого притаились нотки миндального ореха и апельсиновой корки.

— Как-то коротко прозвучал твой отчёт о деловом разговоре, что длился больше суток, — посетовал Михаил, первым нарушив молчание.

— Разговор о деле не занял и часа, остальное время я потратил на личные дела и заботы. Имею я право на выходной день? Первый за пару последних месяцев…

— Имеешь, имеешь, но ты бы хоть предупреждал, — сказал Михаил и примирительно добавил: — Я ж волнуюсь.

— Не думал, что всё так, — буркнул Вячеслав, легонько тронув истерзанную щеку, — затянется.

— Женщины существа загадочные и не всегда предсказуемые, — поддакнул Михаил.

Вячеслав кивнул и сделал очередной глоток.

— Про Веленских-то что? — устав ждать, прямо спросил Михаил.

— Сёстры Веленские к кошачьим смертям отношения не имеют.

— Ожидаемо. Но что там за капли крови были?

Вячеслав скривился и нехотя проговорил:

— Да дурость бабья, не больше… Забудь.

— Ну уж нет! Такое не забывается! Рассказывай давай! Что там тебе твоя зазноба поведала?

Вячеслав уставился на носки собственных туфель и, кривясь, начал рассказ, роняя рубленые фразы и тщательно подбирая слова.

История и правда была нелепая, неказистая и с кошкодавом никак не связанная. Во всяком случае, Михаил такой связи не заметил. Началась она довольно давно, с четверть века назад. Турчилин — бравый генерал в отставке, тогда был не менее бравым действующим то ли генерал-майором, то ли полковником. В имении своём бывал наездами. Делами не занимался, отдыхал, иной раз восстанавливался после ранений, кружил дамам головы и вновь уезжал.

В один из таких приездов сошёлся он накоротке со старшей из сестёр Веленских. На почве чего они сблизились, кто их знает. Людмиле Егоровне ещё и двадцати не было, и звал он её не иначе как Любушкой. Сам Турчилин к полувековому рубежу уверенно шагал. Может, одиночество их свело. У Веленских родители погибли, а Турчилин незадолго до этого в первый раз овдовел. Насколько близкие отношения у них тогда сложились — знакомая Вячеслава не знала, может, комплиментами, букетами да разговорами дело ограничилось, а может, до чего большего они дошли — тайна сие, покрытая мраком, но то, что встречи эти романтический окрас имели — это точно.

Отпуск у военных короток. Турчилин умчался из имения через пару недель, на память подарил Людмиле Егоровне серебряный кулон, недорогой, но весьма затейливый. Ничего на прощание Веленской не обещал, с неё ничего не спрашивал, писем ей не писал.

А она ждала.

В следующий раз Турчилин возник на жизненном пути старшей Веленской лет эдак через семь, побряцывающий ещё большим количеством орденов и медалей и ужом вокруг своей второй жены вьющийся.

Людмила Егоровна тогда едва руки на себя от горя не наложила, ради сестры одумалась. С Турчилиным вела себя холодно, тот этому особого значения не придавал, и было такое ощущение, что о прошлых встречах ничего и не помнил. Веленская тоже забыть пыталась. И встречи, и Турчилина. Кулон подаренный не выбросила, но на дно шкатулки спрятала. Надела его потом лишь единожды, когда Турчилин второй раз вдовцом стал. Но генерал кулона не заметил и не оценил. Он тогда вообще мало что замечал, кроме Анны Григорьевны, за которой ухаживал в то время и которая вскорости его третьей супругой и стала. Людмила Егоровна осерчала, подарок бывшего возлюбленного совсем уж куда-то далеко засунула.

А несколько недель назад младшая из Веленских на кулон случайно наткнулась. Что-то сама вспомнила, что-то у сестры выпытала. И решила справедливость восстановить — счастье старшей устроить. Бабку какую-то нашла, та ей слова заветные шепнула, день рассчитала. В общем, выходило, что будут Людмила Егоровна и Николай Дементьевич жить долго и счастливо, ежели в определённое время, а оно аккурат на бал у Невенской пришлось, старшая Веленская в питьё Турчилину пару капель крови своей капнет да слова прошепчет.

— Вот и пытались эти… барышни весь вечер генералу в бокал крови накапать, — со вздохом закончил Вячеслав.

— И как, накапали? — со смешком поинтересовался Михаил.

— А как же, — с тяжким вздохом сказал Вячеслав. — Трижды палец Людмиле Егоровне кололи. Накапали, конечно. Только не в бокал генералу, а в чашу с пуншем. Генерал к ней частенько подходил. Освежиться.

Михаил поперхнулся вином, которое неосторожно решил допить как раз в этот момент. Он судорожно пытался вспомнить, пил он пунш у Невинской или нет. А если пил, то до того, как туда кровь добавили, или после?

Вячеслав понаблюдал за ним несколько мгновений, потом кряхтя поднялся и от души постучал пострадавшего по спине.

— Не переживай, — попытался успокоить он приятеля. — Приворот всё равно недействующий, в нём ни капли силы нет. Я тебе точно говорю. Ты же знаешь, я такие вещи за версту чую. Бабка мошенницей оказалась. Про неё бы, по совести, Андрею Дмитриевичу рассказать, чтоб прижал. Но тут видишь какое дело, прижмёт он её за обман, посадит, может, даже. А на её место другая придёт, которая взаправду приворотами промышляет… И тогда ловить и сажать придётся треть женского населения уезда. За незаконное и несанкционированное применение. А так… ну пошепчут чего-то. Кто поделикатнее — кровь из пальца в вино капнет, кто попроще — в кружку с брагой плюнет… Не сработает — придут разбираться, бабка им объяснит, что не в ту минуту плевали или не в то вино капали. На том и закончится… Так что ты уж молчи. Я с бабкой сам поговорю. Потом.