Светлана Романюк – Неудача в наследство (страница 11)

— Я не думаю, что город может оказать такое действие, — тихо возразила Анна.

— Милочка, я знаю, о чём говорю! Поверьте мне, города — это скука и серость, — возразила Лизонька, и из голоса её даже исчезли привычные писклявые ноты.

Четыре года назад они с сестрой смогли накопить достаточно средств, чтобы посетить столицу во время малого сезона. В течение оного Лизонька посетила пару балов и несколько скучных музыкальных вечеров. Успеха она там не снискала, так что очередная попытка сделать приличную партию оказалась столь же безуспешной, как и все предыдущие. Однако Лизонька утешалась тем, что отныне могла считать себя знатоком высшего света.

— Мужчины и женщины буквально выцветают, пожив в городе в течение нескольких месяцев или даже недель. Очень немногие могут сохранить оригинальность, вращаясь в высшем свете. Верьте мне, если вы увидите интересное лицо на каком-нибудь светском рауте, то, скорее всего, это будет означать, что человек лишь недавно появился в этом кругу.

Лизонька помолчала, как будто ожидая от Анны ответной реплики, но, так и не дождавшись, продолжила:

— Я, правда, не могу сказать, что города за пределами нашего отечества оказывают такое же обезличивающее воздействие. Возможно, это особенность городов Славии… Да, скорее всего, мои выводы верны!

Лизонька резко остановилась, больно дёрнув Аннушку за руку. Девушка невольно поморщилась и подумала, что синяк ей обеспечен. Но собеседница не обратила внимания на её явное недовольство. Глаза Лизоньки сверкали, щёки окрасились нервным румянцем, следующие слова она произносила излишне громко, отчаянно при этом жестикулируя:

— Скорее всего, пребывая в других государствах, человек получает нечто такое, что позволяет ему даже после возвращения на родину не терять своей индивидуальности. Возьмём, к примеру, Милованова. Михаил Николаевич несколько месяцев провёл в столице, но поскольку он перед этим годы вояжировал по чужбине, то остался вполне интересным молодым человеком.

Веленская набрала в грудь больше воздуха, видимо, собираясь и дальше развивать эту тему, но что-то подсказало ей, что этого делать не стоит. Она резко выдохнула и, как-то разом успокоившись, мило улыбнулась, вновь подхватила Анну под руку.

— Ах! Это цветы виноваты! Их запах дурманит мне голову. Как можно обсуждать молодого человека? Это так неприлично! – хихикала и лепетала она. — Но между близкими подругами иной раз можно позволить себе несколько откровенных слов. Умоляю, скажите, милая Анна Ивановна, вы ведь не осуждаете меня?!

Аннушка обречённо покачала головой.

— Ах! Милая! Милая! Вы сама доброта! Это так великодушно с вашей стороны прощать нам наши маленькие мирские слабости! — Лизонька опустила глаза долу, и в её голосе появились мурлыкающие интонации. – Вы неизмеримо выше и чище нас. Вас не тревожат те мелочные заботы, которые имеют такое значение для нас. Вы уже выбрали обитель, в которой будете служить?

Аннушка споткнулась, и если бы Лизонька не поддержала её недрогнувшей рукой, то наверняка упала бы.

— Благодарю, — с трудом выдавила Аннушка.

— Не стоит, милая Анна Ивановна! – проворковала Лизонька. — Ах, вам нужно больше внимания уделять нашему суетному миру! А как поживает ваша сестрица? Вот уж кто полон жизни! Такая чаровница! Я, признаться, ей даже несколько завидую! Да. Я плохая. Зависть — это ужасно! Но ничего не могу с собой поделать. У Ольги столько поклонников! Один солиднее другого. И ведь так сразу и не скажешь, кому она отдаёт предпочтение! Положительно, ваша сестра умеет кружить головы мужчинам!

— Что вы хотите этим сказать? — холодно поинтересовалась Анна.

— О боги! Положительно ничего дурного! Я лишь восхищаюсь её живостью и приветливостью! Несколько дней назад мне показалось, что Ольга Ивановна сделала выбор. Андрей Дмитриевич ей удивительно подходит… Но вчера… Ах! Это всего лишь мои домыслы! Генерал такой видный мужчина! Простительно, что юное сердечко растерялось… — Лизонька похлопала ресницами и, жеманно пискнув, начала прощаться: — Вот наша прогулка и подошла к концу. Всегда восторгалась великолепием вашего парка. Едва ли есть место красивее. Доброго вам дня, надеюсь увидеть вас и ваше семейство вечером у княгини Невинской.

— И вам всего доброго. Непременно будем! Передавайте поклон сестрице, – скороговоркой произнесла Анна и, сделав книксен, слишком лёгкий, чтобы считаться вежливым, поспешила к дому. Умиротворение, навеянное прогулкой, смыло волной раздражения.

Второй раз за неполные сутки ей говорят об обители. Вчера сестра, сегодня — Веленская. Как будто это дело решённое, само собой разумеющееся. Анна никогда не задумывалась, что будет с нею лет через десять. Вернее будет сказать, старалась об этом не думать.

Дар видеть встречался редко, говорили, что несколько веков назад в той или иной степени им обладал чуть ли не каждый сотый. Сейчас дай бог – один из десяти тысяч.

Мужчина при желании мог сделать светскую карьеру, поступив на службу государеву. Женщинам, если они обладали даром и хотели приносить при его помощи хоть какую-нибудь пользу отечеству, был только один путь — монастырь. Обычно для того, чтобы найти приют в стенах обители божьей, требовалось немалое приданое, однако дар открывал любые ворота. Обладающая даром могла войти в любой монастырь, не имея за душой ни гроша, и никто не осмелился бы попрекнуть её бедностью. Но самым знаменитым прибежищем одарённых была Пустынь Шестиликой, насельницами которой были исключительно видящие.

Именно там до сей поры обитает сестра Мария, в миру Пульхерия Порфирьевна Лосева. Когда у Анны обнаружился дар, то мать поспешила пригласить дальнюю родственницу, для того чтобы та научила девочку пользоваться своими способностями. Сестра Мария оказалась маленькой, кругленькой, улыбчивой ещё не старой женщиной. Она с большим энтузиазмом принялась передавать опыт своей то ли двоюродной племяннице, то ли троюродной внучке. Несмотря на доброжелательность и весёлый нрав, ей так и не удалось наладить доверительные отношения с ученицей. Анна держалась с ней вежливо, старательно выполняла задания, но не более того. По истечении трёх лет сестра Мария сообщила, что передала все знания, какие могла, и сердечно со всеми распрощалась.

Раз в год из Пустыни приходили послания, в которых Пульхерия Порфирьевна интересовалась успехами своей любезной ученицы и приглашала её посетить обитель, познакомиться с настоятельницей и старейшими сёстрами, которые воистину являются светочами знаний и доброты и которые с удовольствием продолжат обучение Аннушки видению, если на то будет её воля и желание.

Анна и Татьяна Михайловна составляли в ответ пространные письма с благодарностями, многословными сожалениями, что какие-то препятствия не позволяют девушке тотчас же отправиться дорогу, однако она воспользуется столь любезным приглашением при первой возможности. Все эти годы Аннушка считала эти регулярные послания своего рода вежливыми кивками в сторону друг друга, не более того. Однако сегодняшний разговор заставил её задуматься, возможно окружающие воспринимают всё несколько иначе.

Аннушка вздохнула и переступила порог дома. Завтрак хоть и был обильным, но был слишком давно. В животе урчало, и звуки эти вряд ли кто назвал бы изысканными.

— И где это ты пропадаешь, хотела бы я знать? – дом встретил Анну возмущённым возгласом матери. – Нам вскорости выезжать, а ты ещё даже не думала собираться! Сестра уже час как красоту наводит, хотя ей-то можно и не стараться особо, и так хороша! А ты?

— А мне, маменька, ни час, ни два красоты не прибавят, так стоит ли время попусту тратить? – засмеялась Аннушка.

— Как это не прибавят! — возмутилась Татьяна Михайловна. — Некрасивых женщин просто не существует, бывают — ленивые!

Подобный обмен репликами происходил меж ними перед каждым семейным выходом и стал своего рода традицией. Безусловно, Анна себя дурнушкой не считала, но и привлекательной её внешность назвать было сложно. Эталон женской красоты, который олицетворяла собой её сестра, отличающаяся округлыми формами, золотыми кудряшками и кукольными голубыми глазами, постепенно сдавал свои позиции, образу хрупкой, бледной и обязательно нервной барышни. Анна не подходила ни под один из этих шаблонов. Она была высокой, стройной, но никому и в голову не пришло бы сказать, что хрупкой. Густые непослушные волосы вечно выбивались из причёски. Из-за долгого пребывания на солнце лицо было загорелым, а нос часто шелушился. У неё определённо были достоинства, однако не было желания их подчеркивать.

И в самом деле, зачем? Как бы она ни была одета, как бы хорошо она ни выглядела, всё равно на любом вечере её место в углу зала, в окружении пустующих стульев. Её избегали даже старушки, сидящие кучкой и любящие рассуждать на тему, как изменилась молодежь за последние каких-то полсотни лет. Все боялись, что она сможет увидеть или распознать их тщательно скрываемые тайны и любовно оберегаемые секреты.

Объяснять, что видение не дает такой власти над людьми, было бесполезно. Так что ни подруг, перед которыми можно было покрасоваться в изысканном наряде, ни поклонников, с которыми можно было позволить себе лёгкий флирт, в её жизни не было. В отрочестве она мечтала о том, как отправится куда-нибудь далеко-далеко, туда, где её никто не знает, например, в столицу. Там непременно попадёт на бал и поразит всех своей элегантностью, и, может быть, ей даже удастся промчаться по залу в туре вальса. Однако со временем поняла одну простую вещь: если на балу будет присутствовать хоть один человек, неважно слуга или вельможа, который будет знать или хотя бы догадываться о её даре, то через десять минут об этом будут знать все и она вновь останется в одиночестве подпирать стенку, поэтому мечтать о несбыточном перестала.