Светлана Ринкман – Тень Веры (страница 2)

А здесь… Здесь так хорошо, так тихо. И мама с Надей не догадаются её здесь искать.

С новообретённой решимостью, Вера деловито осмотрелась вокруг и принялась за работу. Для начала нужно было растопить печь, чтобы прогреть и просушить промозглый воздух. Сырые дрова, найденные в сарае, всё никак не хотели разгораться. Печь дымила и трещала, словно сопротивляясь нежданной гостье. Когда огонь, наконец, разгорелся, Вера заметила в языках пламени чёрную тень – слишком чёткую, чтобы быть просто игрой света.

Она резко отвернулась.

– Воображение меня погубит, – с напускной уверенностью прошептала она самой себе, но все же её руки предательски задрожали от напряжения.

В дверь постучали.

– Ой, Верочка, – заулыбалась тетя Валя, пожилая соседка, переступая порог, – давно не приезжали, я уж думала бросили дом-то. Вы надолго? А я дай, думаю, посмотрю кто там ходит. А Пашка-то где? Спит еще?

Тетя Валя стояла у входа, прижимая к себе банку варенья. Её глаза бегали по комнате, словно выискивая кого-то невидимого.

– Паша… – голос Веры внезапно задрожал, лицо скривилось от боли, – Его больше нет.

Старушка спешно перекрестилась и закачала головой.

– Господи помилуй… такой молодой. А я и не знала. Как же так?

– Авария. Полгода назад.

Тётя Валя тяжело вздохнула:

– Ох, дочка… Держись… На, возьми. – она засуетилась, протягивая банку. – Малиновое. Со своего огорода.

Вера кивком поблагодарила гостью и жестом пригласила войти.

–Стало быть, ты тут одна теперь? – соседка с беспокойством оглядывала пустые стены. – Не боишься одна-то? Ты соль хоть у порога посыпь, от нечисти всякой. Знаешь, у нас вот в соседней Ольховке, не помню уж в каком годе, одного городского мавки1 чуть в озеро не утащили. Насилу выкарабкался, да поседел весь за ночь. Он у Антонины, сестры моей, гостевал, она-то мне и рассказала.

Вера на мгновение задумалась:

–А кого мне бояться-то в родном доме мужа, теть Валь? Суеверия это все. Я просто хочу привести дом в порядок.

– Ох, Верочка, не шути ты с этим. Ты помнишь, у теть Любы-то дочь? Маринка, соседка. Пашка ваш с ней играл, еще когда ребятишками были. Так вот, её, помнится, только Клавдия и отходила, знахарка наша, с Матвеевки, ну Аннушка вам наверно рассказывала. Клавдия тогда сказала, едва-едва Маринку нечистая сила не утащила. Чуть вытащили. Да я и сама видала, как Маринка-то чахнет.

Вера улыбнулась:

– Ну конечно же ваша Клавдия сказала про нечистую. Ей же зарабатывать как-то нужно.

– Это ты зря, Верочка, она ведь денег-то не просит, люди сами дают… Да, я и сама-то по молодости чуть не померла, заболела тогда сильно. Скарлатиной, будь она неладна. – Валентина, явно недовольная недоверием соседки, взялась за последний аргумент. – В больнице сказали, что не жилец я, никакие уколы не брали, а мать моя, царствие небесное, тогда за Клавдией съездила. Та меня какими-то травами поила, шепотками заговаривала. И отвела беду. Так что я ей верю.

Старушка вздохнула, поставив точку в своём монологе, и многозначительно посмотрела на Веру, ожидая ответа. Вера молча улыбалась, машинально открывая банку с вареньем.

– Ну… если что – я через двор. – Тетя Валя потопталась на месте, словно хотела сказать что-то ещё, но передумала. – Ладно, не буду мешать.

В её суеверной памяти внезапно воскресли старые поверья, о которых она решила умолчать, дабы не терзать и без того встревоженную соседку. Вспомнились ей легенды о Летавцах2 – змеях, что являются к тоскующим в одиночестве, а особенно к молодым вдовам. Говорили, что этот змей высасывает из жертвы силы по капле, выпивает её молодость и красоту, безжалостно крадёт саму жизнь. Он сковывает девушку в своих холодных объятиях так крепко, что та может зачахнуть всего за несколько дней.

Уже выйдя за калитку, Валентина замедлила шаг, несколько секунд поколебалась и, цокнув языком, будто осуждая себя за нерешительность, вернулась, чтобы украдкой посыпать солью прогнившие ступеньки крыльца.

Глава 3. Старый чердак

К вечеру Вера разобрала часть вещей. В старом шкафу висела одежда Павла – рубашки, куртки, даже тот дурацкий свитер с оленями, который он так не любил. Она прижала грубую шерсть к лицу, вдыхая слабый, едва уловимый запах одеколона, который ещё оставался в ткани.

Её вдруг пробил озноб. В печи уже во всю потрескивали дрова, но в доме, несмотря на огонь, по-прежнему стоял холод.

– Иногда ты просто невыносимая эгоистка.

Слова прозвучали в тишине с такой пугающей чёткостью, будто их прошептал кто-то невидимый, прильнув к самому уху. Вера вздрогнула и испуганно захлопнула дверцу шкафа, чтобы этот шум заглушил навязчивый шёпот в её собственной голове.

Попытки сбежать от самой себя привели её на чердак. Резкий луч фонарика врезался в темноту, поднимая плотные столбы пыли, которая, словно живая, медленно оседала на старые коробки. В них хранились детские вещи Паши. Его мама, Анна Степановна, бережно хранила всё: школьные тетрадки и дневники, потрепанного годами плюшевого медведя, хоккейные коньки, его подростковые стихи в крошечном блокноте, такие неумелые и оттого такие искренние, и даже первый выпавший зуб – в крошечном спичечном коробке.

Дрожащими пальцами Вера вынула из коробки два билета на концерт его любимой рок-группы – она и не догадывалась, что Паша их сохранил. Именно той ночью, оглушённые музыкой и счастьем, взъерошенные и смеющиеся, они впервые поцеловались.

Среди прочего, её ждала ещё одна находка – старый фотоальбом в потрескавшемся кожаном переплете. На первой странице – пожелтевшая от времени фотография. Маленький Паша, щурясь от солнца, сидит на этом самом крыльце рядом с отцом – человеком, которого Вера его никогда не знала. Он умер, когда самому Паше едва исполнилось десять.

– Если у нас родится сын, давай назовём его Виктором, в честь моего отца, – снова пронеслось в её памяти. Этот теплый и уверенный голос мужа – таким он бывал только тогда, когда речь заходила об их общем будущем.

– А если девочка? – засмеялась Вера.

– Если девочка, то Любовь. Вера и Надежда у нас уже есть, – подмигнул Павел.

Вера до боли закусила губу, пытаясь остановить дрожь. Слёзы, предательские и горячие, подступили к глазам, превращая мир в расплывчатое пятно. Тоска сжала горло так сильно, что, казалось, ещё мгновение – и она просто не сможет дышать.

Не в силах больше смотреть, она резко захлопнула альбом, и эхо от удара разнеслось под крышей. Резкое движение встряхнуло полку – и к её ногам, поднимая тучи пыли, рухнула стопка старых книг. Среди них Вера сразу заприметила небольшой томик в чёрном кожаном переплёте, настолько потрёпанном, что ни названия, ни автора на нём уже нельзя было разобрать.

Книга сама раскрылась при падении. Взгляду предстали пожелтевшие, почти коричневые страницы, исписанные неровным почерком и схематично изображавшие какие-то ритуалы.

В наступившей тишине Вера услышала тихое шуршание, будто кто-то массивный медленно шагал по балке над её головой. Она затаила дыхание. Из-под крыши на её лицо и руки посыпалась чердачная пыль.

– Мыши, – разум уцепился за единственную мысль, принёсшую успокоение.

Вера машинально пролистала книгу, пытаясь заглушить внутреннюю дрожь.

Страницы мелькали, открывая тайны, которых она не должна была знать. Подробные рецепты разных травяных настоев на десятки страниц: «От дурного глаза», «От чумной болезни», «Для укрепления мужицкой силы». На следующих страницах – заговоры: на крепкий сон, на удачу, на замужество, на богатый урожай…

Она задержалась на развороте, где был изображен сложный узор – вязанный оберег «для ограждения души от алчного искушения».

Ещё через страницу – жутковатый ритуал с тряпичной куклой, набитой соломой, и подписью: «На подавление воли».

Между страницами, посвященными лечению лихорадки травами и простыми любовными приворотами на девичьих слезах, попадалось и нечто иное. Нечто тёмное.

Ритуал с вороньим глазом и кошачьим черепом – «дабы выведать тайны у ветра и ночи». Заговор, позволяющий увидеть Навь, с предупреждением на полях не увлекаться красотой загробного мира, ибо велик шанс не вернуться.

Но самым пугающим был раздел, помеченный знаком, похожим на падающую звезду с змеиным хвостом. Здесь были не заговоры, а предостережения. Рисунки существ с слишком длинными, когтистыми пальцами и пустыми глазницами, что стерегут границы миров.

Её внимание привлекли странные символы на полях. Взгляд выхватил из текста обрывок фразы: «…и призовет тень усопшего, да обретет утешение, но да не забывает призывающий: не всякая тень спешит на зов из мира света…»

Она улыбнулась.

– Опять деревенские суеверия, – произнесла она в пустоту, стараясь убедить в этом саму себя. Книга тут же безжалостно отправилась в коробку, подписанную маркером: "На выброс".

В доме снова стало мертвенно тихо. И вдруг – доски жалобно застонали – не то от ветра, не то под тяжестью чьих-то шагов. Сердце Веры ёкнуло, и она, не помня себя, бросилась вниз по лестнице. Дыхание перехватило, и сердце на миг остановилось.

– Кто здесь? – её собственный голос показался ей каким-то чужим.

В ответ – тишина.

Она медленно, на цыпочках, прислушиваясь к каждому шороху, прошла на кухню. На столе стояла банка варенья – та самая, от тети Вали. Открытая. Но Вера точно помнила, что не прикасалась к ней.