Светлана Пономарева – Я никому не скажу (страница 22)
Не знаю, почему меня все так бесило – то ли потому, что я сначала передозировал эту химию, а потом резко отменил, то ли от потери свободы. Это было так странно: с одной стороны, мне не нужно было ничего решать, мне даже не нужно было думать, есть ли дома еда или нет, это было не моей проблемой, а маминой, а с другой – вокруг меня теперь постоянно были люди. С ними необходимо было общаться. Отец требовал, чтобы все, что я выложил с перепугу в машине, я рассказал подробно. Ему, видите ли, казалось, что трава у меня была с собой не просто так, а я сам курил. Он даже хотел вести меня к наркологу. Потом, когда я убедил его все же, что хотел только продать, он долго втирал мне, насколько это аморально, что кто-то привыкнет к этому легкому наркотику, перейдет на тяжелый, и в этом будет часть моей вины. Ну да, какой-то дебил не в состоянии догадаться, что сдохнет потом от тяжелой наркоты, а виноват я. Очень логично. Так я сказал отцу, но понимал: прав он, а не я. И с этой травой я повел себя так, как и в пятнадцать лет не повел бы. Совершил невероятную глупость, влип, встрял, и хорошо, что все позади.
К счастью, дома отец бывал мало, все-таки бизнес после гибели партнера свалился на него одного. Зато мама из дома вообще не выходила. И у нее самой настроение менялось, как будто она со мной перепила таблеток. То она начинала лезть с разговорами, то вдруг вспоминала, что я могу бог знает как ответить и вообще все так непонятно, и шарахалась. Хотя сама же была со мной в кабинете врача и прекрасно слышала, что до окончательной ненормальности мне далеко.
Вот, кстати, еще загадка: когда мы ехали в больницу, я был уверен, что вернусь оттуда не меньше чем через месяц. Еле удержался, чтобы не выпрыгнуть из машины на ходу. И когда оказалось, что можно обойтись дневным стационаром, я должен был обрадоваться. Но мне этой радости хватило только на дорогу домой.
Потом пришла Катя, и выяснились две вещи. Во-первых, мы не можем толком остаться наедине. Мама рядом, дверь не запирается. А во-вторых, теперь мне казалось, что Катя на меня давит. Иди лечись, иди лечись… Между прочим, если лечиться, месяц универа вывалится. А самостоятельная жизнь отложится неизвестно на какой срок…
Это портило настроение…
В четверг утром я купил шпингалет. Обычную задвижку. И приделал на дверь своей комнаты. С маминой точки зрения, дверь я, конечно, испоганил. На процесс порчи имущества она смотрела квадратными глазами.
– Когда ко мне приходит Катя, не надо заходить в комнату, – сказал я ей.
Катя родителей, конечно, беспокоила. Я слышал их разговор. Отец считал, что, если бы не Катя, всей этой ерунды вообще бы не произошло, я бы привык жить самостоятельно, перебесился и научился справляться со своими проблемами. Мама возражала, что, если бы не Катя, я бы домой никогда не вернулся и лечиться не пошел. Тогда отец начал ей толкать речь про то, что не ради Кать все это надо делать, а ради себя, сознательно. Иначе все не имеет смысла. Дальше я слушать не стал, всех этих разговоров было как-то слишком много…
А теперь, когда я поставил задвижку, мама только сказала:
– Андрей, я понимаю, что у вас с Катей близкие отношения…
И все, что хотела договорить, проглотила.
– Ну, раз понимаешь, зачем ты постоянно лезешь? Не бойся, внуков не случится.
Потом меня понесло: я вдруг зачем-то ей выложил, что презерватив включен в мой автопилот, даже когда я сильно пьяный, не забываю, иначе у нее внуков бы уже было… На словах «сильно пьяный» она так на меня посмотрела, что я переключился и еще и про алкоголь рассказал. И какие бывают приходы, если два дня не спать, а потом снотворное запить водкой. А вот с бутылки водки трудно дойти до метро, зато есть гарантия, что ты не упадешь под поезд. Даже если этого очень захочется.
И тут я испугался. Что я несу? Зачем? Вспомнил, как Катя рассказывала, что закрывала рот руками, чтобы не проболтаться во сне. Мне бы его наяву заткнуть…
– Мам, прости.
Нет, все-таки я придурок… Я извинялся, мама меня обнимала, а мне надо было успокоиться к приходу Кати…
В больнице мне уже выписали таблетки, какие-то легкие, просто чтобы я не дергался и к понедельнику успокоился. Но, наверное, они еще не начали действовать, потому что я все-таки дергался.
А когда явилась Катя, нам эта задвижка на двери и не пригодилась. Потому что она пришла с огромной коробкой пазлов – на тысячу элементов – и сказала, что ей этот набор дали только на три дня. А поскольку она хочет приходить ко мне каждый день, то разумней собирать картинку прямо у меня. Если я, конечно, не против.
И мы до позднего вечера ползали на четвереньках по полу и пытались сложить какой-то замшелый замок, над которым было в избытке одноцветного неба, а внизу – также много зелени.
– Хотела бы я увидеть это своими глазами, – сказала Катя. – Поехать когда-нибудь. Нигде не была. А ты?
Я много где был. И у меня даже были фотки ничуть не хуже этого вот замка, детали которого так трудно найти среди кучи подобных.
– Фотки? Покажи, а?
Я достал последний фотоальбом. Мама не доверяла цифровым снимкам на компе и старалась всё распечатывать. Катя начала пролистывать альбом с конца, а не с начала. Просмотрела несколько страниц и вдруг засмеялась.
– Смотри, это же я!
Я поглядел на фото. Ну да, футбол, мама щелкнула нас с Данькой. А там, на заднем плане, какие-то девчонки. Я присмотрелся, а Катя между тем ткнула в снимок пальцем.
– Не узнаёшь?
Я узнал. Глаза у нее на этом снимке были точно такие же чумные, как тогда, когда я ее из-под машины достал и она меня увидела. И ведь подумал в тот раз: где же я ее видел. В школе же. Не запомнил и не рассмотрел, но видел.
– Я тогда за вами везде ходила.
– За нами…
– Данька тут очень хорошо получился, – сказала Катя и закрыла альбом.
А я снова открыл. Мне не с кем было поговорить о Даньке. Я пытался с мамой, но ее это ужасно волновало, она думала, что, если я буду о нем говорить, у меня снова поедет крыша. А компании у нас практически и не было, мы дружили вдвоем. То есть была какая-то толпа народу, знакомые,
– Он был классный, – сказала Катя, как будто услышала мои мысли…
Она
Вот от кого я не ожидала проблем, так это от своих родителей. Они же сами всегда мне внушали, что я взрослый разумный человек… А еще мама тревожилась, что я много учусь и не гуляю. Но теперь, когда я уходила к Андрею каждый день, мама вдруг впала в другую крайность: стала бояться, что я мало занимаюсь и много гуляю. И вообще, любовь в восемнадцать лет – это только репетиция какого-то настоящего огромного чувства. Да, Андрей ей нравится, но… Ему тоже только двадцать. А значит, в голове ветер, в организме гормоны. Папа был еще категоричней: сначала выучитесь, потом влюбляйтесь.
Нет, они не читали мне длинных лекций и моралей, но потихоньку капали на мозги каждый вечер. Наверное, стоило, чтобы чуть-чуть их успокоить и разрядить обстановку, пару дней приходить из универа сразу домой и сидеть на маминых глазах за учебниками. Но это казалось нереальным – мне нужно было находиться с Андреем. Кроме желания все время быть вместе, я еще и ответственность ощущала. Он попал в такую ситуацию из-за меня, и я должна сделать все, чтобы помочь ему выбраться.
Мы собирали пазлы, играли в настолки, смотрели мультики и киношки, гуляли в его дворе, а в субботу Ольга Владимировна вдруг уехала на какую-то встречу вместе с мужем, и их не было целый день.
И мы как будто вернулись в тот день после Нового года, когда можно было никуда не спешить и ничего не опасаться. Потому что хоть дверь в комнату Андрея теперь и запиралась, но все равно мне было неудобно, и, когда его мама была дома, мы только целовались. А тут никого… Да еще и сообщили, в котором часу вернутся. Наверное, чтобы к этому часу мы могли сделать приличные физиономии и заняться сбором замка, там как раз чуть-чуть оставалось…
– Кать… я хотел спросить…
Продемонстрировав желание что-то спросить, Андрей замолчал. Потом все-таки решился:
– А я у тебя какой? Ну… по счету.
– Второй.
Он на меня посмотрел недоверчиво. Ну да, наверное, все так и говорят: второй, будь парень хоть двадцатый.
– Правда второй. Первый был на море.
И я рассказала, как пыталась отвлечься, между прочим, не от кого-то, а от него самого. Ну а что мне было делать? Я-то у него наверняка не в первой десятке. Не собиралась об этом спрашивать. Однако вопрос вырвался. И я тут же напряглась: сейчас как скажет, что вторая, и я пойму, что он мне врет.
– Ты третья, – сказал он, – ну, я считаю только настоящих.
– А что, бывают ненастоящие?
– Полно.
Сказал, что с первой девчонкой его Данька познакомил.
Данька все эти дни, с той секунды, как я увидела его в альбоме, как будто был с нами. Андрей его часто вспоминал. Меня это не напрягало. У меня самой в жизни такой крепкой дружбы не было…
Так мы и дотянули до понедельника, и Андрей не передумал и поехал в эту больницу.
И я решила: все, победа. Теперь все будет отлично. И, конечно, я буду продолжать к нему приходить. Маме я говорила про библиотеку, а сама писала конспекты у Андрея. Все-таки учиться тоже было нужно. Из-за учебы у нас и начались первые проблемы. То есть Андрею тоже надо было чем-то заняться, не смотреть же на меня просто так. Он сказал, что не хочет отстать и всю летнюю сессию трястись, что его выгонят. Хватит с него зимней. Звонил одногруппникам, брал задания, садился рядом со мной и… вскоре начинал жаловаться, что ничего не может запомнить, что материал уродский, и недоумевал, зачем он вообще пошел именно в этот универ. Сначала, в первые дни, это было неявно и между делом. Потом все больше. В пятницу он скинул со стола учебники, объявил, что он тупой и чтобы я уходила, потому что мне, отличнице, такой парень нафиг не нужен. Я решила с конспектами больше не приходить. Лучше возвращаться пораньше и делать все дома. Не хватало еще разборок из-за учебы.