Светлана Поделинская – Полнолуние (страница 52)

В Магдалине не было ни тени сомнений, в ней говорило лишь желание вернуть тот странный всплеск чувств, который владел ею днем, когда им пришлось расстаться.

– Я скажу вам, госпожа графиня, – прямодушно ответил Петр, – мне не следовало бы говорить это вам, но я должен, а там уж как рассудит ваша милость. Знаю, я всего лишь простой крестьянин, но я, право же, люблю и боготворю вас. Петр Петреску не раб, а свободный человек. У него есть сердце, которое навеки принадлежит вам и бьется только ради вас. Если прикажете, я выну его у себя у живого… Я не смею молить вас, чтобы вы пожертвовали своим положением в обществе для меня, чтобы, возможно, когда-нибудь соединить свою судьбу с моей… Я никогда не осмелюсь просить вас. Вы всегда будете для меня выше звезды.

Магдалина не шелохнулась, пока слушала его смелую речь, только глаза девушки слабо мерцали от лунных бликов. Казалось, она согласно кивает, но то был обман чувств, вызванный тенями, играющими с выражением ее лица. В действительности Магда была нема и холодна, как эта застывшая ночь. Ей льстили слова Петра, но она не могла даже помыслить о том, чтобы связать свою жизнь с безродным конюхом. Девушка сама не понимала, зачем поступила столь опрометчиво и явилась ночью на встречу с ним, поэтому произнесла с невыразимым пафосом:

– Ты сознаешь, какой опасности я подвергаюсь ради тебя?

Внезапно Магда вздрогнула, как от резкого порыва ветра, пригнулась и в страхе схватилась за Петра. Он привычным движением поддержал ее, как делал, когда помогал садиться на лошадь, но Магдалина увлекла его под откос. Они, обнявшись, покатились вниз по склону, и окрестности огласил ее звонкий девичий смех.

– Вы не ушиблись? – ласково спросил Петр, когда они замерли на мягкой траве, серебристой от инея. Чуть дальше зиял обрыв, за которым поблескивало озеро, как небесное всеотражающее зеркало.

– Нет, – сладострастно прошептала Магдалина, – я упала в твои объятия, но мне от этого не легче… Послышался шорох, но теперь уже все стихло. Петру, я прошу, не величай меня графиней, это так скучно. Зови меня «милая» или «моя нимфа» – мне так больше по вкусу.

Истома охватила Магду, девушка вздохнула и прилегла к нему на плечо, в тот момент не задумываясь, что Господь смотрит на нее. Магдалина просто наслаждалась теплом Петра, влюбленного в нее, и смотрела на звездное небо. А он знал, что ему не по силам постичь устремления ее души и подступиться к ней. То, что юная графиня неожиданно очутилась столь близко, казалось Петру чудом. Магдалина внушала ему робость, пугала хрупкостью и возвышенной неприступностью, но ее тело в его объятиях было живым соблазном.

– Нимфа не боится темноты? – с трепетом спросил Петр, принимая ее игру.

– Я не боюсь темноты, я страшусь света, – отвечала Магда с придыханием, рядясь в покровы таинственности. – Петру, скажи мне, почему так много звезд сияет, но они не освещают путь? И почему лунные лучи проникают повсюду, от них невозможно избавиться? Какая божественно упоительная ночь… Я не хочу спать!

Вместо ответа Петр наклонился к ней, и их губы слились в неумелом первом поцелуе. Магда почти не заметила, как той ночью потеряла девственность, это случилось быстро и бескровно. То, что происходило между ней и Петром, казалось донельзя естественным. Они напоминали Ромео и Джульетту из XVIII столетия – юные, красивые, горячие, но из разных миров. Магду соблазнил восторженный взгляд художника, полный тайного огня, который Петр будто передал ей, такой бледной и слабой. Однако он при всей своей любви не мог жениться на Магдалине, потому что та была графиней, высокородной и восхитительно недоступной. Она понимала это и не питала напрасных иллюзий. Ей хотелось почувствовать себя простой девушкой, живой и пылкой. Не рваться душой в небесные дали, а стать приземленной, как все. Магдалина нисколько не любила Петра, хоть и пала с ним в столь недостойном грехе. Она лишь позволяла себя любить, но сама не была способна на сильные чувства, за исключением глубокой привязанности к дяде, который ее воспитал.

Эдгар пока был не в силах признать, что его дочка выросла, превратилась в девушку. Для него восемнадцатилетняя Магда все еще оставалась малышкой с пепельными локонами. Его разум отказывался замечать соломинки в ее волосах и отблески счастья в глазах, и он ни о чем не догадывался, пока не случилось неизбежное.

Магдалина не сразу узнала, что беременна: она носила ребенка на удивление легко, ее даже не тошнило. Целых четыре месяца она бездумно радовалась, что прекратились изнуряющие ежемесячные кровотечения, пока у нее не начал расти живот и дитя не зашевелилось под сердцем. Эдгар же увидел сразу, что станет дедом, и не знал, как донести это до старого графа. Магдалину словно осиял ореол одухотворенного света, как у Мадонны на картинах эпохи Возрождения.

Когда граф Романеску заметил ее округлившийся живот, приковывающий к себе постыдное внимание, разразился грандиозный скандал. Граф кричал так, что стены замка сотрясались, Магда испуганно рыдала, и Эдгар привычно заступился за нее. Он не мог не защитить дочь от гнева графа Милоша.

– Если вы хотите это обсудить, говорите со мной, но не трогайте Магдалину. В ее положении нельзя волноваться.

– Хорошо, – согласился тот, – извольте пройти в кабинет.

– Что вы намерены предпринять? – спросил Эдгар, когда они уединились с графом Романеску.

– Я не стану держать ее под своей крышей после того, что она сделала, – последовал суровый ответ.

– А что, собственно, такого ужасного она сделала? – возразил Эдгар, изящно выгнув бровь. – Скажем так, повела себя несколько легкомысленно. Да, девочка оступилась, но это поправимо. Ребенка даже можно оставить расти в замке, сказать, что это приемыш, взятый из милости. И все будет шито да крыто, никто ничего не узнает.

– Значит, вот что для вас главное – чтобы все было шито-крыто? – заключил из этих слов граф Милош. – Она, должно быть, тоже рассуждала так, отсюда ее распущенность. Вы растили Магду как принцессу, во всем ей потакали, с самой колыбели. Она ни в чем не знала отказа и выросла избалованной дурой. Это вы испортили ее!

– Вы сейчас вините меня, тогда как сами не занимались ее воспитанием, – холодно парировал Эдгар. – Вы не уделяли ей ни минуты своего драгоценного времени.

– Она лишь женщина, – пренебрежительно пожал плечами граф. – Единственные ее достоинства – красота и невинность. Теперь же осталась только красота. Она вылитая мать.

В ответ до невозможности похожий на Магду дядя иронично усмехнулся. Эта самодовольная улыбка очень шла его красивому лицу, которое смотрелось особенно молодым на контрасте со стареющим родственником. Граф с удивлением отметил, что шурин по-прежнему выглядит на тридцать лет, хотя ему должно быть уже под пятьдесят.

– Она не лишь женщина – она моего рода, – весомо сказал Эдгар таким тоном, словно это ставило Магдалину несоизмеримо выше других женщин.

– Да она и пошла в ваш род, и я рад, что не в мой! – сказал граф в бешенстве. – Но беспутная дочь опозорила мой род, к которому, к несчастью, принадлежит. Кажется, у меня сделается удар из-за нее.

Граф мучился бесплодными раздумьями о природе этой странной порочности Магдалины, что скрывалась за ее ангельской внешностью и показной кротостью. Злился он и на Эдгара Вышинского, присутствие которого терпел и вынужден был величать братом, а тот отвечал ему затаенным пренебрежением под маской слащавой учтивости. Магдалина – достойная представительница рода Вышинских, их порода, которой граф Милош уверенно приписывал душевную и физическую слабость. Даже болезнь крови у злосчастной Магды была от них. Он давно сожалел, что имел неосторожность из-за легкого увлечения породниться с этим семейством, с их гордыней и отвратительными пороками, о которых неосознанно подозревал.

Граф опустился в кресло напротив, утомленный спором, и внушительно проговорил, желая поставить точку:

– Это мой дом, и распутству тут не место. Я намерен выгнать девчонку вместе с ее приплодом. И не желаю даже произносить ее имя! Вы можете убираться вместе с ней, если вам угодно. Лучше бы у меня вообще не было детей, чем одна только дочь, и такая!

Эдгар устал выслушивать всю эту грязь и решил, что момент истины и его триумфа настал.

– Так у вас и нет детей. – Он торжествующе посмотрел на графа и рассмеялся. – Магдалина не ваша дочь – она моя дочь. Мне следовало сказать вам об этом раньше, когда она была маленькой, и забрать ее, но по определенным соображениям я не мог этого сделать. Она никогда не была вам нужна по той простой причине, что родилась девочкой.

Граф остолбенел, и Эдгар, внимательно следивший за выражением его лица, почувствовал глубокое моральное удовлетворение. Воцарилось молчание, и лицо графа Романеску по мере осознания им смысла сказанного становилось все более недоуменно-оскорбленным. Однако ожидаемого гнева не последовало. Граф Милош совсем не любил Магду.

– Как это возможно? – пробормотал он. – Значит, Эвелина-Офелия не была вашей сестрой?

– Была, – ответил Эдгар, – Эва – моя сестра, но это не помешало нашей взаимной и страстной любви. Вас она никогда не любила и вышла замуж, чтобы прикрыть наш грех.

Граф присмотрелся к своему шурину и впервые заметил, что Магда больше похожа не на Эвелину, а на Эдгара, но понял он это слишком поздно. Страшное признание шурина повергло графа в состояние шока, он не мог и вообразить такого кошмара. О правдивости этих слов свидетельствовали частые слезы Эвелины после свадьбы и ее неизбывная тоска, хотя, видит бог, он хотел сделать жену счастливой. Затем она слишком поспешно объявила, что ждет ребенка, а он тогда так обрадовался будущему наследнику, что ничего не заподозрил. Девочка родилась довольно крупной и вполне доношенной, хоть и на полтора месяца раньше положенного срока. Граф Романеску вспомнил Эвелину в подвенечном уборе – такую прекрасную невесту, а затем глаза ее брата, когда тот приехал посмотреть на новорожденную, да так и остался жить в замке.