Светлана Поделинская – Полнолуние (страница 47)

– Почему же мне нельзя обнять и поцеловать сестру? – игриво ответил он, продолжая удерживать ее в кольце рук.

– Нет, Эдгар, – заявила уже другая, новая Эвелина, – оставь меня навсегда. Уходи из моей жизни, снов и памяти!

В тот же миг объятия брата резко ослабли, и Эвелина осталась стоять одна, как и хотела. Эдгар по-прежнему находился рядом, но все неуловимо изменилось – он был близко, а Эвелине казалось, что он теперь очень далеко от нее. Отступая, он все же смог дотянуться через беспредельность сна и в последний раз поцеловать ей руку.

– Ты меня больше никогда не увидишь, – произнес Эдгар, печально улыбнувшись и глядя куда-то вдаль.

– Прощай, – выдохнула покинутая Эвелина и явственно ощутила горе утраты.

Внезапно солнечный свет вокруг нее смешался с синими тенями, подступившими неизвестно откуда, и лицо Эдгара смертельно побледнело. Его лучезарный образ туманно расплылся в полутени-полусвете, а затем Эвелина на миг увидела снег и кровь, что напугало ее, после чего все скрылось и стихло. К Эвелине возвратилась боль, она заплакала от странного чувства потери и проснулась. Родовые муки накрыли ее, раздирая на части. Эвелина вырвалась из объятий одних кошмаров, чтобы погрузиться в омут других, уже реальных, и от этого более страшных.

– Эдгар! – воззвала она из глубины своих страданий, и он бесшумно появился в ее изголовье, как и подобает призраку. Брат положил холодную руку ей на лоб, словно исповедуя Эвелину и отпуская ее грех.

Она истошно закричала на острие невыразимой пытки, и наконец ребенок Эдгара расстался с ее телом, а роженица потеряла сознание.

Утром первого марта Эвелина открыла глаза. Замок словно вымер, в комнатах стояла оглушительная тишина, слуги перемещались на цыпочках, как тени. Граф Милош заперся в своем кабинете.

Превозмогая боль, Эвелина с трудом приподнялась на подушках и спросила у вошедшей служанки:

– Почему так тихо? И отчего у вас такие траурные лица? Ребенок умер?

– Нет, графиня, младенец жив и здоров, – ответила служанка, – но это девочка.

Эвелина не поверила своим ушам – она почему-то не предполагала, что у нее может родиться не сын, – и истерически рассмеялась.

– Девочка? Ах, вот оно что! Право же, это забавно!

Эвелина желала бы дать дочери имя София – их с Эдгаром матери, но постыдилась. Она была сломлена грехом перед семьей, прежними поколениями и родителями, ведь эта девочка, внучка Александра и Софии, была ребенком их грешных детей и неосознанно привела в упадок древний род. Под влиянием католической религиозности Эва нарекла дочь Магдалиной – никакое другое имя, кроме того, что принадлежало библейской святой, великой блуднице, просто не пришло ей в голову. По непоколебимым убеждениям Эвелины эта девочка была грешна одним своим появлением на свет.

Отношения Эвелины с мужем окончательно испортились, он не смог скрыть своего разочарования от того, что жена не родила ему сына. В то время это считалось полностью виной женщины, признаком ее ущербности и несостоятельности. Если в благородной семье первенец рождался не мужского пола, это было почти равнозначно его смерти. Однако ребенок существовал, требовательно плакал и сосал грудь. Эвелина механически выполняла все необходимое по уходу за младенцем и особо не прибегала к помощи нянек, считая это своим долгом. Но не испытывала к новорожденной дочери никаких чувств, кроме злобной радости, что графу не достался наследник. При этом Эвелина знала, что самое большее через полгода, когда заживут разрывы, ей опять придется лечь в постель с графом, чтобы попытаться родить ему сына. И так по кругу, снова и снова. Об Эдгаре Эвелина больше не думала, он как будто умер для нее в ту ночь, когда родилась Магда, безвозвратно ушел в какие-то потусторонние дали и сделался недосягаем. Их нерасторжимая кровная связь помогла Эвелине почувствовать его смерть, о чем сама она даже не подозревала.

В очередной раз наступил роковой для нее месяц май, ненастный и прохладный, что было несвойственно для южных широт. Несколько раз выпадал снег, по ночам случались заморозки, посевы и цветущие плодовые деревья замерзли, покрывшись коркой льда, как если бы ее материнский холод мистически перекинулся на окружающую природу. Как-то вечером собирался дождь, но Эвелина закуталась в шаль, взяла младенца и вышла на площадку на скале. Над замком клубились низкие тяжелые облака, так что даже вершина башни тонула во мгле. Озеро внизу скрывалось в густом тумане, и Эвелине вдруг захотелось, чтобы маленькая свидетельница ее греха и порока навсегда исчезла в этом мареве. Эвелина не понимала, что, даже если она избавится от ребенка, в ее жизни ничего не изменится, только прибавится непереносимое чувство вины. Она страдала от того нервного расстройства, что в современном мире назовут послеродовой депрессией.

Эвелина вытянула руки с ребенком над обрывом, но тут девочка сонно зашевелилась, и материнская душа дрогнула, не в силах лишить жизни собственное дитя. Внезапно с небес хлынул ливень, холодный и пробирающий до костей.

«Быть может, она простудится и умрет», – с надеждой подумала Эвелина и осталась с младенцем под проливным дождем.

Так простояла она не менее получаса, глотая слезы и подставляя лицо ледяным струям, не обращая внимания на жалобный плач ребенка. Когда из замка выбежали служанки и настойчиво проводили ее внутрь, Эвелина промокла насквозь и вся дрожала от пронизывающего холода.

На следующий день у нее начался сильнейший жар, который быстро перешел в воспаление легких. Эвелина задыхалась кашлем, и местный врач не мог вылечить ее. Она так измучила себя душевными терзаниями, что у нее не осталось сил бороться с болезнью и жить дальше. В одиночестве лежа на смертном одре, Эвелина была почти счастлива и жаждала смерти. Где-то вдалеке надрывно плакал ее ребенок, но она не хотела даже напоследок увидеть его. Муж, движимый чувством долга, явился к постели умирающей проститься с ней.

Граф не сделал ей ничего плохого, но Эвелина люто ненавидела его за свою, как она считала, разбитую жизнь. Потому что Эдгара она не могла ненавидеть, хоть и убеждала себя в этом. Когда граф Милош присел у постели, Эвелина вымученно улыбнулась и изрекла свои последние слова как проклятие:

– У вас не будет наследника. Останется только моя дочь.

Граф Романеску не знал, что Эвелина была несчастна не по его вине, и не понимал причины ненависти к нему. Впрочем, он и не пытался ее понять, расценивая это как обиду на то, что он не обрадовался рождению дочери. Смерть жены его не сильно огорчила – она была красивая, но слишком уж неуравновешенная. Пожалуй, стоило выбрать себе в супруги кого-то попроще, этим он и решил заняться после окончания траура.

Глава 23

О рождении дочери Эдгар узнал только спустя четыре месяца, из письма с траурной каймой, что известило его о смерти графини Эвелины-Офелии. Сама Эва в свое время не сочла нужным его уведомить, а граф полагал рождение дочери событием настолько незначительным, что даже не упомянул в письме ее имя.

«Девочка? – равнодушно подумал Эдгар. – Тем лучше. Женщины гораздо благороднее мужчин… хотя иногда они уходят».

Но прошел еще месяц, и его стало мучить неотступное желание увидеть своего ребенка, взять на руки. Эдгар понимал, что других детей у него не будет, эта девочка – единственное живое свидетельство, что останется после него.

Его страстная любовь к Эвелине оборвалась вместе с земной жизнью, и, узнав о ее смерти, Эдгар не ощутил ничего, кроме горького сожаления. Он и сам был уже мертв.

Эдгар уехал из Варшавы после разговора с Низамеддином, чтобы больше не видеться со своим врагом, и затворился в поместье. С той поры минуло еще четыре полнолуния, принесших четыре жертвы – все из крестьян, кто заблудился в лесу или задержался на сенокосе. Чтобы не оставлять очевидных следов в виде двух ранок на шее, Эдгар привык пользоваться мизерикордией – тем самым ножом, с помощью которого убил Зиллу. Он быстро делал надрез и припадал к ране. При этом совсем ничего не чувствовал, убивал хладнокровно и не находил в этом удовольствия. Его существование казалось бессмысленным, и Эдгар с радостью умер бы, если бы знал, как это сделать. Та жажда жизни, которую возродила в нем Кресента, а затем схватка с волком, довольно быстро иссякла. Эдгар не знал, что делать со своей новой сущностью. Он чувствовал себя нежитью, презренным существом, в котором нет никакого величия. И нашел в себе мужество принять решение – отыскать своего невольного создателя Низамеддина и попросить убить его снова, теперь окончательно. Но сначала Эдгар хотел увидеть дочь.

Он распустил слуг, запер опустевший дом и навсегда покинул свое поместье. Эдгару было все равно, что станется с крестьянами. В это неспокойное время кто-то из предприимчивых соседей наверняка приберет его земли к рукам и позаботится о них. А если он уедет, крестьяне, по крайней мере, останутся живы.

В августе 1772 года Эдгар впервые ступил на земли озерного края Северной Добруджи и увидел замок на скале, не подозревая, что тот станет ему вторым домом. Дали восточной окраины Европы, теплых и чуждых краев, словно уплывали вниз по течению Дуная, где великая река, целуясь, сливалась с Черным морем. Бескрайние степи колыхались и плясали, как золотой пожар с драгоценными камешками полевых цветов, а вдалеке виднелись вершины скал, похожие на призрачные замки. Затопляемая часть суши явилась на смену стремительным степям – притягательная глубина синих озер, огражденных кладбищенской стеной камыша. Эдгар попеременно вдыхал жаркий ветер степи, свежий бриз с моря, туманный дурман болот и вглядывался в багряный закат над замком, где ждала его кровинка.