Светлана Поделинская – Полнолуние (страница 43)

И вот настал тот страшный и блаженный день, когда меня поставили в зарешеченную повозку и привязали веревками за запястья. Я настолько ослабела, что едва держалась на ногах и большую часть пути провела на коленях. Дабы не осквернять площадь повторным преданием ведьмы огню, меня повезли за городскую черту. Толпа на улицах бесновалась, стараясь урвать кусок моей одежды, и, если бы не охрана, высоконравственные горожане растерзали бы и мою плоть.

Я обреченно смотрела в даль, где мне виделось грядущее освобождение, когда вдруг навстречу нашей мрачной процессии выехал отряд вооруженных всадников. Впереди гарцевал тот, кто стал моей первой и последней любовью. Я любовалась, как ослепительное солнце отражается в его сверкающих доспехах и колышутся пышные перья на шлеме, а когда он приблизился, рассмотрела его русые кудри и ангельские синие глаза. Это был Венцеслав Вышинский – последний рыцарь наших дней.

Столкнувшись с процессией, блистательное посольство остановилось, и Венцеслав вступил в надменный спор с пастором. Как и всякий польский католик, он был преисполнен презрения к пресвитерианской церкви и не желал уступать ей дорогу. Пастор указал в мою сторону, сказав по-английски, что выполняет священную миссию – уничтожает ведьму. Пан Вышинский мельком взглянул на меня, униженную, коленопреклоненную, в лохмотьях, сквозь которые проглядывало голое тело. Выглядела я настоящей ведьмой – мое лицо стало пепельным от пыли, а рыжие волосы пламенно вспыхивали на солнце. Но клянусь, я не сделала решительно ничего, чтобы обольстить его. Глядя на эту величественную фигуру, я сознавала, какая пропасть лежит между мною, осужденной на самую позорную смерть, и им, благородным рыцарем. Я только смотрела во все глаза и была благодарна судьбе за то, что она дозволила узреть солнце во всем его великолепии в мой закатный час. Венцеслав тоже задержал на мне взор, в котором я почему-то не прочла холодного осуждения. Было в этом взгляде нечто иное, необъяснимое и фатальное. Он безмолвно направил своего коня в другую сторону, пропуская повозку, а свита последовала за ним. Тогда я горестно подумала, что наши пути разошлись навсегда. Оставшаяся часть дороги прошла как в тумане.

Когда меня привязывали к столбу, я и не думала сопротивляться, пребывая в расслабленном, почти бессознательном состоянии, которое обычно наступает на грани смерти. Но теперь я стала замечать красоту природы: слева шелестел тенистый лес, справа простиралось поле, а прямо перед моим угасающим взором мерещилось море, слитое с небом. Мой город остался позади, чему я была несказанно рада. Я уже не стремилась раствориться в окружающей меня природе, мне хотелось самой все ощутить и испытать. Я ждала чуда и не слышала нарастающего треска хвороста у меня под ногами. Когда огонь подступил вплотную к моему телу и дохнул в лицо нестерпимым жаром, я опомнилась и закричала – истошно, безысходно. И мой крик был услышан – сквозь дымное марево я видела, словно во сне, как рыцарь в зеркальных латах раскидал мечом стражников, будто обрезав нити марионеток, в то время как его воины удерживали толпу. Уже задыхаясь от дыма и жара, я увидела, как он поднимается на костер, и последнее, что почувствовала в этой жизни, – его стальные объятия. Венцеслав даровал мне другую жизнь, в которой возрожденная Кресента расплачивалась за грехи Кресенты казненной.

Я очнулась, вдохнула морской бриз и ощутила на лице соленые брызги, стекающие по щекам. Сперва мне подумалось, что я умерла и наконец достигла тихой заводи успокоения. То самое море, что грезилось мне в последние мгновения, теперь простиралось до горизонта. Осмотревшись, я поняла, что нахожусь на палубе корабля. Он уносил меня в неведомую даль. Я не знала, куда меня везут, но любимый был рядом – его рука нежно протирала мой лоб влажным платком. Венцеслав спросил по-английски, знаком ли мне этот язык. Я призналась, что изъясняюсь на нем довольно плохо.

Я была необразованной девушкой, которую готовили только к замужеству и то кое-как, ведь выросла я без матери. Мне пришлось назвать Венцеславу свое имя, но фамилию я утаила. А он и не стал расспрашивать о моем происхождении и деликатно избегал любых упоминаний о прошлом. Он лишь спросил, известно ли мне величайшее на континенте государство – Речь Посполитая и согласна ли я поехать туда с ним. Я кивнула, выражая готовность следовать за ним в эту далекую страну, да хоть на край света. И было все равно, в качестве кого мне предстоит жить рядом с ним, ведь я полюбила его. Но пан Венцеслав на протяжении всего плавания не притронулся ко мне, относясь с таким благоговейным почтением, какого я не заслуживала.

Когда по прибытии в Польшу ко мне пришел католический священник, чтобы напутствовать в вере как невесту пана Вышинского, я обомлела. Разумеется, я готова была разделить его судьбу, хотя сознавала, что недостойна такой чести. Не задумываясь, приняла католичество, и моя безоговорочная, даже страстная готовность вызвала ликование святых отцов. Я сделала это не ради прикрытия, а вполне искренне. После всех мучений в лоне собственной религии меня манила величественная отрешенность католицизма, высокие и светлые своды костелов, солнечные блики, причудливо преломляющиеся в витражах, указующие персты изваяний, проникновенные звуки органа, которые взывали к самой душе… Я стала женой Венцеслава Вышинского, высокопоставленной дамой и истовой католичкой. Мне дали новое имя – Люцина, по которому ты можешь найти меня на нашем семейном древе. В положенный срок я родила супругу сына, а еще год спустя и дочку.

Все это время мы были необыкновенно счастливы. Однако темное прошлое унижало меня в глазах его соотечественников. Неясность моего происхождения, как и то, что я приехала из заморской безбожной страны, отрезало мне путь в высший свет и вызвало недовольство даже у подвластных нам крестьян.

К несчастью, Венцеслав вскоре погиб на войне с турками, с которыми в прошлом веке постоянно воевали поляки. Он сложил голову при осаде Вены османами в 1683 году. Мое горе было безмерно, я осталась вдовой с двумя маленькими детьми. Тогда же открылось, что мой единственный сын болен, он начал страдать кровотечениями, медленно лишающими его жизни, а Вышинских – надежды на продолжение рода. Врачи не могли помочь ему, и тогда мне пришлось вспомнить уроки тетки и заняться колдовством. В народе стали поговаривать, что я ведьма, которая в свое время напустила темные чары на их господина, а теперь приносит кровь своего сына на дьявольский алтарь. Разумеется, это была неправда. Я только собирала травы в полнолуние, когда они имели особую силу, и готовила укрепляющие отвары для больного ребенка. Но никакие зелья и заклинания не могли вернуть ему здоровье и дать долголетие. Это была роковая болезнь, последствие моего греха. Ты тоже унаследовал ее, мой мальчик.

В момент отчаяния я повстречала другого турка – Низамеддин-бея. Я мало знаю о нем и о том, как он стал вампиром. Слышала только, что он из ордена ассасинов. Он же знал обо мне все, даже настоящее имя, и предложил договор: он продлевает жизнь моего ребенка, а я становлюсь вампиром. Я не любила его, но сошлась с ним, чтобы спасти сына. Вампиры обладают сильной властью над кровью, они могут как вызывать, так и останавливать ее истечение у смертных, и особое влияние имеют родственные связи.

Низамеддин хотел обратить меня, но не успел. Крестьяне подняли восстание, мне пришлось бежать, однако меня выследили и убили здесь, на перекрестке трех дорог. Моя колдовская сила вместе с кровью ушла в эту землю, и я не успела никому ее передать. Никто из моего потомства не унаследовал способности к ведьмовству, как и мои зеленые глаза. Этот лес до сих пор пропитан магией, хотя минуло без малого сто лет.

Низамеддин принес тебя в жертву снегу и пламени, чтобы возродить меня к жизни. Но я не позволю, чтобы великий род Венцеслава угас с этим пламенем. Я не приму тебя в жертву. Живи, мой золотой мальчик! Ты много грешил, но и много страдал. Знаю, ты до последнего корил себя за то, что произошло между тобой и твоей сестрой. Тебе всю жизнь приходилось бороться с собой, как двойственному рыцарю[10]. Твоя истинная натура – выстраданное благородство – всегда побеждала слабости, и только один раз ты поддался влиянию моей крови. Ты и Эвелина являетесь моими потомками с обеих сторон, и зов крови неудержимо притянул вас друг к другу, воспламенил вашу страсть. Вы были не виноваты, что так случилось.

Ты последний в роду Вышинских. В тебе слились два потока моей крови и скрестились поколения: с одной стороны, ты мой правнук, с другой – праправнук. И эта кровавая болезнь, от которой ты страдал всю жизнь, будет тайно жить в нашем роду еще не одно поколение. Я предвижу, что червоточина уйдет из нашего рода более чем через двести лет, благодаря одной смелой девушке, любящей до самоотречения. У нее родятся близнецы, королевская двойня, и начнется новый виток, свежее ответвление нашей крови. Тогда эта тьма уйдет из нашей семьи навсегда.

Кресента-Люцина напоследок с нежностью заглянула Эдгару в душу и заключила в круг огня, будто в объятия. Ее бесплотные руки были языками пламени, она заполнила его кровь и вживила в нее жидкий огонь. В венах у Эдгара словно начался пожар, ему стало тепло, и он открыл глаза.