Светлана Поделинская – Полнолуние (страница 40)

В конце февраля Эдгар появился в одном из столичных салонов, пребывая в мрачном расположении духа и не зная, что за ним следит один человек – Низамеддин-бей, турок, на этом вечере одетый по европейской моде. Шитый золотом камзол и белый пудреный парик лишь оттеняли его мужественную южную красоту. Он был высок и широкоплеч, с орлиным носом и темно-карими, почти черными глазами. Эти глаза поражали бушевавшим в них огнем, в них вспыхивали темные искры и тлели горячие угольки. Дамы сходили по смуглому красавцу с ума и вились вокруг подобно рою разноцветных бабочек, однако он не обращал на них внимания – Низамеддин преследовал другую цель.

После того как их представили друг другу, Эдгар в одиночестве сидел в углу с выражением злой пресыщенности на лице. Низамеддин подошел к нему и, не дожидаясь приглашения, сел напротив.

– Я счастлив наконец познакомиться с вами, ясновельможный пресветлый пан Вышинский.

– Отчего же? – неприветливо осведомился тот.

– Я наслышан о вас, но не имел чести доселе встречать.

– Я не люблю свет, – сухо ответил Эдгар, почти не вникая в слова незнакомца.

В его тоне сквозило едва заметное пренебрежение, которое Эдгар, гордясь своим древним европейским родом и безупречной белизной кожи, подсознательно питал к тем, кто приехал с южных берегов Средиземного моря и исповедовал ислам.

– И я знавал вашу мать, – небрежно добавил турок.

При упоминании о Софии Эдгар немного оживился – в нем пробудился смутный интерес.

– Да? И давно?

– Очень давно. Вскоре после вашего рождения.

У Эдгара мелькнула странная мысль, как мог этот человек знать его мать без малого тридцать три года назад, когда сам немногим старше его – на вид турку не было и сорока.

– Я хорошо помню пани Софию, – продолжал тот. – Она была обворожительна, никто в целом свете не мог в то время сравниться с ней. Когда она входила в комнату, все замирали от восхищения.

Низамеддин действительно помнил молодую Софию, ее очарование и лицемерие, светящееся в фарфоровых глазах. Вот она с обманчивым кокетством завивает золотой локон возле розового ушка и говорит сладким голосом, улыбаясь одним уголком соблазнительных губ:

– Очень сочувствую, но я не люблю вас. Я люблю своего мужа, отца моего ребенка – у меня ведь есть ребенок, прелестный маленький мальчик.

Тогда Низамеддин впервые услышал об Эдгаре из ее медоточивых уст. София упомянула о сыне для пущей драматичности, чтобы предстать в лучшем свете.

Эдгар же отвлеченно слушал его речь, повернувшись к собеседнику красивым чеканным профилем. Холодное высокомерие этого польского пана бесило Низамеддина, он любой ценой хотел сбить спесь с Эдгара Вышинского, пусть даже ценой вопиющей лжи.

– Да, я хорошо знал пани Софию, – произнес он с наслаждением, – в свое время у меня с ней был страстный роман.

Эдгар пристально взглянул на турка, не поверив своим ушам. Этому человеку впервые за столько месяцев удалось вывести его из состояния угнетенности и глубокой меланхолии. Сначала Эдгару показалось, что его подводит слух. Он оглядел салон и убедился, что все дамы и кавалеры заняты собой. К счастью, никто ничего не слышал, но роковые слова были произнесены.

– Что вы такое говорите? – вымолвил шокированный Эдгар. – Это наглая ложь! Моя мать всю жизнь любила отца, с самой юности.

– Да, это верно, – с ухмылкой сказал Низамеддин, – и позволила ему многое еще до вступления в брак, в результате чего на свет появились вы. По вашему лицу я вижу, что вам известна правда о вашем рождении. А ваша мать была распутницей.

Кровь бросилась в лицо Эдгару, на бледных щеках появился лихорадочный румянец. Так его еще никогда не оскорбляли. На изнеженном лице Эдгара проступили суровые черты, дала о себе знать воинственная кровь древних готов, которая передалась ему через два тысячелетия.

– Вы негодяй, Низамеддин-бей-эфенди, и я требую сатисфакции, – тихо произнес Эдгар, чеканя каждое слово. – Извинения не принимаются. Вы нанесли мне оскорбление, которое можно смыть только кровью. Извольте выдвинуть ваши условия.

– Завтра утром, двадцать девятого февраля, после рассвета, – с готовностью ответил Низамеддин. – Я знаю одно безлюдное место за городом, где нам никто не помешает. Предлагаю встретиться без свидетелей. Это дело слишком щекотливое. Только вы и я.

– Соглашусь с вами, – ответил Эдгар, не раздумывая. – Какое оружие вы предпочитаете?

– Пистолеты. Одна пуля. Пятнадцать шагов.

Это более чем устраивало Эдгара: из-за своей болезни он не был силен в искусстве фехтования, зато стрелял хорошо.

– Договорились. Засим позволю себе откланяться, я хотел бы пораньше лечь.

Эдгар поднялся и церемонно поклонился Низамеддину, но тот не смог удержаться, чтобы на прощание не унизить гордого пана Вышинского. Турок посмотрел на него пронизывающим взглядом, и Эдгар вздрогнул, пошатнулся и словно надломился. Его лицо болезненно исказилось, и из носа хлынула кровь. Эдгар судорожно запрокинул голову, извлек из кармана белоснежный платок и прижал к лицу, стараясь остановить кровотечение. Посетители салона замолчали все как один и посмотрели на него в испуге. Овладев собой, Эдгар медленно оглядел присутствующих и произнес ровным голосом:

– Дамы и господа, извините за этот неприятный инцидент. Льщу себя надеждой, что не испортил вам аппетит. С вашего позволения я откланяюсь.

Он сильнее прижал к лицу платок, запятнанный кровью, и величественно удалился. Ох уж эти родовитые аристократы, смеялся про себя турок. Вспыхивают, как порох, невзирая на свою подчеркнутую надменность, особенно когда кто-то выскажется не так о том, о чем они мнят слишком много.

Следующее утро выдалось прохладным, выпал свежий снег, последний за эту зиму. Место, куда приехали дуэлянты, было уединенным и странным – перекресток трех дорог, на таких в старину хоронили ведьм.

– Я надеюсь, вы не намерены извиняться? – саркастически осведомился Низамеддин.

– Никаких извинений, – ледяным тоном ответил Эдгар. – Напротив, я могу повторить свои слова, но думаю, нет необходимости тратить на это время. Давайте уже покончим с этим.

Они тянули жребий, и Эдгару выпало право первого выстрела. Он с безразличным видом сбросил плащ на снег, зарядил револьвер одним патроном и, отойдя на положенные пятнадцать шагов, прицелился и выстрелил. Пуля пробила турку грудь, он дрогнул, но не упал, хотя кровь обильно залила темный камзол. Эдгар смотрел на него в необъяснимом изумлении, а противник спокойно поднял руку с оружием. Низамеддин-бей был левшой и стрелял с другой руки. Щелчок взводимого курка и звук выстрела отдались зловещим эхом в голове, Эдгар услышал свист пули, бесконечно растянутый во времени, и скорее догадался, чем почувствовал, что пуля оцарапала ему правый висок.

Эдгар внезапно оказался на свежевыпавшем снегу, чувствуя его пронизывающий холод и не ощущая на своем лице крови – ее ненасытно поглощал снег. Неподвижное тело утопало в сугробе, и кровь из раны струилась потоком, пачкая золотые волосы. Он недоумевал, откуда взялось столько крови, рана ведь поверхностная. Лицо Эдгара еще дышало жизнью, но по нему разливалась смертельная бедность. Выражение его быстро и необратимо менялось, от привычно надменного до детски изумленного и безжизненно-спокойного. Наконец оно стало совсем умиротворенным, с него стерлись все следы прежних чувств и страстей, и теперь лицо Эдгара было мертвым, хотя губы еще слабо дрожали, а затуманенный взор следил за врагом с презрением.

Низамеддин наблюдал за агонией, но почему-то не испытывал удовольствия от созерцания поверженного противника. Постояв немного на том самом месте, с которого стрелял, он накинул плащ, чтобы скрыть рану на груди, сел на коня и ускакал, ни разу не оглянувшись на Эдгара и оставив его истекать кровью на снегу.

Турок сделал это, чтобы вернуть на свет свою бывшую возлюбленную – ведьму Кресенту, которая доводилась Эдгару Вышинскому прабабушкой. Его родители, Александр и София, оба были тем, что по-английски называется posthuman, посмертными детьми своих отцов, родившимися уже после их гибели. Сам Эдгар таковым не был, но в нем соединились две линии потомства Кресенты, он был ее правнуком с обеих сторон. Идеальный кандидат для жертвоприношения. Кроме того, он жутко раздражал Низамеддина своим высокомерием. Пан Вышинский был обречен.

Между тем взгляд Эдгара померк, и удушливая тьма обрушилась на него, как будто над лицом опустили крышку гроба. Последняя смутная мысль промелькнула о его нерожденном ребенке. Какое-то время душа Эдгара блуждала в безвременье, пока бездыханное тело остывало на февральских снегах.

– Как холодно, – беспомощно подумал Эдгар и хотел шевельнуться в смертельном сне, но не смог этого сделать, что привело его в ужас. Он не сознавал своей гибели, его разум еще жил и не желал ее принимать. Как вдруг он почувствовал горячее дыхание огня.

– Это и есть ад? – с тревогой предположил Эдгар.

Пламя приближалось, и в нем проглядывали изгибы, улыбки, завитки, в конце концов обернувшись переливчатыми очертаниями женского тела. Эдгар увидел ее воочию: женщина была огненно-прекрасна, с рыжими волосами, гораздо ярче, чем у него. Эдгар смотрелся блондином по сравнению с ней, но понял, что именно от этой дамы все Вышинские унаследовали золотистый оттенок волос. Она вошла в его кровь, вернее, ожила, как будто всегда присутствовала там. «Кресента», – откуда-то всплыло в памяти ее имя, которое почему-то никогда не произносилось у них дома. Глядя в немигающие зеленые глаза и ощущая нежные касания огня, Эдгар вступил с ней в безмолвный диалог.