Светлана Поделинская – Полнолуние (страница 33)
– Посиди со мной, – сжалился он, – переждем грозу вместе. Должно быть, она скоро пройдет.
Эвелина кивнула, затрепетав до кончиков ресниц: она вдруг вспомнила, что неподобающе одета, а точнее, почти не одета. Эдгар открыл дверь в свою комнату и с галантностью пропустил сестру вперед. Она проскользнула мимо него, избегая нечаянных соприкосновений, и застыла у стены. Девушка чувствовала себя неловко в спальне мужчины, пусть даже родного брата, и принялась украдкой поправлять шаль.
Эдгар шагнул в темноту и начал зажигать свечи, обходя комнату по кругу, словно совершал колдовской ритуал. Затем подошел к окну и приоткрыл его, желая глотнуть ночного воздуха. В комнату ворвался ошеломляюще сильный и злой ветер, от которого можно было задохнуться. Пламя свечей дрогнуло, но не потухло. Эдгар вдруг услышал, как дверь щелкнула крепким английским замком и захлопнулась. Он с усилием затворил сопротивляющуюся раму и дернулся к двери с несвойственной ему порывистостью. Эвелина в зачарованном страхе наблюдала за каждым движением его тонких пальцев, пока он поворачивал ключ в замке. Наконец Эдгар вздохнул и отстранился с мимолетным прикосновением, мелькнувшим между ними как некое грозное предзнаменование.
– Он часто заедает, – недовольным голосом пояснил Эдгар, – завтра же прикажу, чтобы заменили. Ты мне напомнишь?
Эвелина снова кивнула и окинула спальню по-женски придирчивым взглядом с долей детского неосторожного любопытства. Прежде комната пряталась от нее, кроме притягательного огненно-золотого ореола вокруг лица Эдгара и сумрачного угла, где Эвелина затаилась, думая, что такой же неосвещенный полузабытый закуток она занимает в его сердце.
Спальня Эдгара утопала в роскоши, ее обставили по изощренному вкусу пани Софии. Эта комната хранилась в неприкосновенности как напоминание о расцвете эпохи рококо, когда юного Эдгара уподобляли золотому купидончику, поэтому он держал на видном месте свою детскую миниатюрную шпагу, оберегая ее со странным фетишизмом. В его вещах царил порядок, безукоризненный и отчужденный, в нем не ощущалось руки хозяина, потому что Эдгар лишь изредка гостил здесь. В убранстве этой комнаты взор притягивала кровать, пышная и белоснежная, словно облако. Она напоминала греческий храм в миниатюре: изящные столбики возвышались, как коринфские колонны, и поддерживали куполообразный полог из синего бархата – еще один давний каприз Софии.
При стыдливом взгляде на пустующее ложе Эвелина содрогнулась, вновь переживая болезненное воспоминание. Она заглянула в свой детский кошмар, в приоткрытые двери этой комнаты, где различила бледное лицо Эдгара на подушках и погасший нимб его золотых волос. Великомученический ореол Эдгара нисколько не померк в ее глазах со временем, и до сих пор в сознании мелькали чьи-то шепчущиеся тени, неправдоподобно высокие силуэты в траурных костюмах. Они осторожно выносили из усыпальницы брата таз, наполненный его кровью.
Тем временем Эдгар следил за растерянным взглядом Эвелины, страдая в присутствии сестры от своего безраздельного одиночества. Он стоял у темного окна, приняв непринужденную позу, и делал вид, будто его волнует приближение грозы. Между тем Эдгар приглядывался к подросшей сестричке, ища и утрачивая в ней призрак той маленькой девочки, которая была его первой сердечной привязанностью. И с сожалением признал, что этой девочки больше не существует и на ее месте заблистала утонченная манерная барышня. Чистейшая непосредственность Эвелины была искоренена светским воспитанием, милые ужимки преобразились в жеманство, а доверчивость выродилась в дремучую наивность. Эти скрытые перемены с разочарованием отразились в охладевающих глазах Эдгара. Теперь он не мог и помыслить о том, чтобы посвятить Эвелину в замкнутый круг своего одиночества. Эдгар внутренне зевал над докучливой необходимостью развлекать беседой почти чужую сестру и даже не пытался стряхнуть усыпляющую скуку. Их разобщенное молчание нарушила Эвелина.
– Почему ты не женишься, Эдгар? – осмелилась она задать вопрос, который долгое время тревожил ее.
– Я не желаю терпеть подле себя бесполезное и чуждое мне существо, – признался он, ничуть не задумываясь, как будто на самом деле знал ответ.
Легковерная Эвелина заметно воспрянула от этих слов, жестоких, но столь утешительных для ее эгоизма избалованного ребенка. Возвеличенный Эдгар правил в узком мирке Эвелины, и она, хоть и не тешилась иллюзиями, будто способна оказывать влияние на его блистательную жизнь, все же находила опору в уверенности, что далекий брат будет не в силах оставить ее. Раньше Эвелина страдала при одной мысли о том, что когда-то в их уединенный дом вторгнется чужая женщина и станет распоряжаться, разрушая любовно созданный уклад. А она, позабытая, окажется низведена с положения единственной сестры до простой приживалки – старой девы, живущей здесь из милости. Теперь же на нее снизошла надежда, что отныне, с прибытием Эдгара, их дом оживет и перестанет быть лишь приютом одинокого ожидания и невостребованной нежности, что ничье вмешательство не затмит ее преданную любовь к брату, которая, должно быть, родилась вместе с Эвелиной.
Воодушевленная, она подалась вперед и выглянула из тени. Духовный долг и материнский завет – подвести беспечного Эдгара к алтарю – побороли ее эгоистическую любовь к нему. Эвелина приняла покровительственный тон родительницы, не выставляя напоказ свою самоотверженность.
– Но тебе когда-то придется жениться, Эдгар, милый, – сказала она с деликатной предупредительностью в духе пани Софии и с ее же привычным словечком «милый». Однако самой Эвелине не удалось укрыться за подражанием Софии, ее откровенно нежный взгляд был отнюдь не материнским. – Тебе стоит присмотреться к невестам в нашем околотке, среди которых ты мог бы выбрать достойную, – продолжала Эвелина в стремлении выказать свою рассудительность. – Среди них встречаются обладательницы редкой красоты и благонравия, гордящиеся своим высоким происхождением… Многие мои подруги спят и видят тебя своим мужем, Эдгар, желая осчастливить. – Выдав этот ребяческий секрет, она потупилась и сложила руки на груди, словно желая спрятать трепещущее сердце. – Поверьте, самое важное и дорогое для меня дело – поспособствовать… позаботиться о вашем счастье.
Эдгар не переменил своей скованной, скульптурно изящной позы и не отступил от темного окна, что служило ему бесчувственным заслоном от чарующей магии свечей. Однако от него не ускользнула безотчетная ревность в словах Эвелины, как и то, что она намеренно обратилась к нему на «вы» – почтительно, но не отчужденно. Двойственное впечатление обострилось от сладкого созвучия ее признания с предыдущими словами: «осчастливить» – о его возможном браке, а потом вдруг о себе – «поспособствовать вашему счастью»… Эти слова, казалось, должны были побудить Эдгара раскрыть сестре объятия, но он не смог преодолеть непонятного замешательства и разрушить твердыню своего одиночества. Эдгара увлекла нелепость происходящего – в нем пробудилось странное щекочущее чувство, и в этот момент между ним и Эвелиной наметилась неуловимая нить, которая притягивала их сердца к огню и друг к другу.
– Зачем мне приводить в дом незнакомку, когда у меня есть ты? – заявил он с безобидным намеком и затаенной нежностью. Его вкрадчивый голос, словно бархат, смягчал интригующие противоречия.
Эвелина гордо покраснела и совершила решающий шаг к сближению, обольщенная его любезностью.
– Эдгар, прошу, расскажи мне о столице, – тактично попросила она, предпочитая все же перевести разговор на менее щепетильную тему.
Он снова ушел за окно взором, глядя, как стройный серебристый тополь тяжко склоняется под напором ветра, а его блестящие листья развеваются, напоминая поседевшие волосы. Эдгар не мог оставаться безучастным к суровой красоте бури. Он вздрогнул, прислушиваясь к неумолимым предвестникам перемен, что грозили разрушить их дом изнутри до самого основания, и отошел от окна. Неуверенные шаги разделили пространство, где встретились свет и ночь. Ожившие тени Эдгара и Эвелины вдруг задрожали на стене, как воспламенившиеся мотыльки, и прильнули друг к другу.
Эдгар смотрел на сестру, силясь отогнать во тьму подсознания те непрошеные мысли, что одолевали его, – даже не замыслы, а необъяснимые предчувствия, не успевшие обрести очертаний. И приступил к рассказу о золотом листопаде в Варшаве, будто охваченной пламенем. Это драгоценное воспоминание не могли затмить все светские увеселения, поросшие сорной травой забвения. Эдгар говорил вдохновенно и складно, стараясь скоротать ночь и при этом растянуть то время, что принадлежало только им. Его плавная речь наполняла комнату, приоткрывала горизонты воображения и полнилась пустотой, в которой скрытыми порывами бури сквозили недомолвки и страхи.
Эвелина, заточенная в своем счастливом неведении, слушала с сопереживанием. Его излияния растворялись в ее глазах, чистых и неглубоких, как мелководные озерца, не замутненных ни каплей сомнения. Она не уловила в словах Эдгара намека на ту опасную тревогу, что сочилась сквозь облако его мрачной мечтательности. Эвелина сейчас жила только его расплывчатыми и приукрашенными впечатлениями, не имея собственных, но что-то подсказывало ей, что для Эдгара Варшава осталась далеко позади. Он не забыл там ничего, кроме утраченных иллюзий своей юности, и наконец-то вернулся домой.