Светлана Петрова – Узники вдохновения (страница 37)
Осенью сорок первого, когда фашисты подступили к Москве, Николай отправил жену с сыном в Ташкент, где находились подведомственные ему заводы, а значит, там ей не дадут пропасть и умереть с голоду. Сам он получил ответственную должность по снабжению фронтов запасными частями к военной технике. Изредка выбираясь домой, чтобы отоспаться, он игнорировал сигналы воздушной тревоги, в бомбоубежище не спускался, а однажды столкнул зажигалку с балкона ногой в домашней тапочке. Бомбежки представлялись ему не страшнее гражданской войны, когда приходилось воевать против своих.
Ташкент, с его непривычным восточным укладом, Косте понравился. Поселили их в старом городе, в глинобитном доме, принадлежавшем узбекской семье. Хозяин с хозяйкой с утра до ночи торговали неподалеку, на Алайском рынке, а один из старших детей приобщил Костю к своему бизнесу. Зарешеченное окно на задней стене родительской спальни выходило во двор колбасной фабрики. Фабричных тщательно обыскивали на проходной, поэтому вынести они ничего не могли и совали палки копченой колбасы через решетку окна. Ребята часть припрятанного удерживали с воров за услугу, а затем меняли колбасу на хлеб и сладости.
Ташкент почему-то запомнился Прохорову именно колбасой, хотя это был город, где он четко осознал, что может петь, и впервые вышел на оперную сцену с бородой на резинке в толпе крестьян, с умным видом глядящих в рот Ивану Сусанину. В Ташкенте же Костя заимел первого настоящего друга. Как всякие стоящие приобретения, произошло это случайно. Однажды в темном переулке Костя увидел, как двое напали на одного, и славно отметелил бандитов, а парня, раненного в спину ножом, быстро дотащил до больницы, и тот чудом остался жив. Спасенного звали Венькой, он мечтал стать композитором и учился в музыкальном училище. У Веньки был патефон и пластинки с записями оперных певцов. Услышав, как Костя им подражает, Вениамин обомлел:
— Да у тебя же настоящий голос! Пошли со мной.
Бывшая солистка императорских театров госпожа Осеева прослушала разученные юношей две оперные арии — басовую и теноровую, поскольку ему было безразлично, каким голосом петь, возможно, он мог бы, как Джильи в юности, спеть и женским сопрано — и приняла Прохорова в свой класс, заложив в него веру в предназначение и благословив на трудный путь. Когда через год Костя уезжал в Москву, она передала записку его отцу:
Николай был несказанно рад, что его любовь к музыке проросла в сыне, и взял с него клятвенное обещание выучиться по полной программе. Записку эту, совсем уже по музейному коричневую и рассыпающуюся, наклеенную еще отцом на чистый лист бумаги, Прохоров трепетно хранил среди самых дорогих реликвий.
Судьба друга, приобщившего его к музыке, оказалась трагичной. В январе сорок пятого Веньку призвали в армию, и в первом же бою ему оторвало правую руку до плеча. Он и на этот раз выжил, окончил культпросветтехникум, стал директором клуба, но вскоре попал под автобус. Видно, очень хороший человек был Вениамин Писарев, если после всех испытаний Бог не захотел с ним расстаться даже на такое короткое время, как человеческая жизнь.
В конце войны стали возвращаться эвакуированные, и Николай послал жене обязательный тогда «вызов», но Костя приехал один: немку Эмилию в Москву не пустили. Николай впал в отчаяние. Как никто другой, он понимал, что с системой бороться бесполезно, но бросить любимую женщину в чужом краю тоже не мог и решился на крайний шаг — выслал в Ташкент поддельные документы, опыт изготовления которых приобрел еще в большевистском подполье. Новый паспорт превращал Эмилию в украинку. Николай даже квартиру сменил, и о приезде жены знали только верные друзья и близкие.
Предательство или случай послужили причиной, но в сорок седьмом, когда по стране прокатилась очередная волна политических репрессий, Эмилию отправили в глухой поселок степного Казахстана, куда в Отечественную войну ссылали российских немцев. Там она и сгинула без следа. Николаю припомнили выход из партии, но за подделку паспорта гражданина Союза Советских Социалистических Республик и сокрытие неблагонадежного элемента, учитывая высокую должность, дореволюционный партийный стаж и ордена, он получил не вышку, а всего десять лет лагерей.
Сына тут же демобилизовали из военного ансамбля, где тот служил на сверхсрочной, и теперь ему ничего не оставалось, как учиться дальше. В консерваторию Прохорова приняли в середине учебного года, сразу, как только он открыл рот. Пожалуй, он выбрал единственный вуз, где никто не стал копаться в его анкетных данных. Когда отца реабилитировали, Константин уже заканчивал пятый курс.
Отец был сломлен не только физически, но и духовно, стал молчалив, сосредоточен, никогда не делился своими мыслями. Любимая Циммермановская гитара беззвучно пылилась на стене. Николай наказывал сыну в анкетной графе «социальное происхождение» писать не «из служащих», а обязательно «из рабочих», однако в партию ни в коем случае не вступать. В шестьдесят лет Николай выглядел глубоким стариком, почти не выходил из дома, зимой и летом шаркал по паркету старыми валенками — у него болели ноги. Он совсем немного не дождался премьеры «Садко», и Костя положил ему в гроб рецензию на спектакль, напечатанную в главной газете «Правда», где восходящую звезду оперной сцены хвалили особенно горячо. Мечта талантливого токаря-инструментальщика, попавшего под красное колесо истории, все-таки сбылась.
Картина вторая Женитьба
Воспоминаний о детстве и юности Прохорову хватило как раз до Столешникова переулка. Там, на маленькой площадке, прежде занятой автомашинами, а теперь часовней — такова мода, он остановился, стряхнул снег с целлофана, в который были завернуты розы, посмотрел по сторонам и вдохнул полной грудью, выравнивая сердечный ритм. Нужна передышка: дальше дорога пойдет в горку, а он приволакивал ногу после перенесенного год назад инсульта. Вот уж пакостная болезнь! Нана буквально вытащила его с того света. Удивительная женщина! Если честно, то с женой ему повезло.
Константин женился в тридцать лет, с ходу, на тоненькой смуглой девочке, которая показалась ему подходящей по ряду прагматических соображений. Он долго не ценил в ней ни красоты, ни души, и только со временем понял, как хороша эта созданная именно для него женщина. Если бы теперь, когда опыт жизни стал ненужной привилегией, ему предстояло выбрать жену
Случай свел их на Театральной площади в такую же снежную ночь. С десяток счастливчиков, из тех, которым удалось побывать на вечернем спектакле в оперном театре, в ожидании такси на стоянке возле Малого театра нетерпеливо постукивали стынущими ногами. Все надеялись успеть к праздничному столу до боя курантов, поскольку дело было под Новый год. Костя как студент консерватории часто получал контрамарки на последний ярус, а Нана с трудом достала один билет в бенуар. В очереди на такси они оказались рядом.
От девушки со странным для русского уха именем Манана веяло чистотой Девы Марии, не достигшей совершеннолетия. Лицо, нежное, сильно удлиненное, очень неправильное, притягивало нестандартностью и требовало внимания. Его хотелось разглядывать во всех ракурсах. В некоторых оно казалось до невозможности прекрасным, а в других только загадочным. Глаза цвета гречишного меда тянулись к вискам и смотрели кротко. Женскую сущность Мананы выдавали губы, не просто полные, но толстые, какие-то негритянские, вызывающие, постоянно полураскрытые и недвусмысленно ждущие других губ. Одежду девушки студент тоже не обошел вниманием: явно заграничная, доступная лишь немногим соотечественникам, выезжающим за рубеж. Потом выяснилось, что ее отец — дипломат. В общем, случайная соседка Константина заинтересовала.
Черноволосой грузинке тоже понравился высокий блондин с золотыми бровями. Не зная тогда о его германских корнях, она подумала о скандинавских генах, так прочно утвердившихся в русской нации. Приятная округлость придавала крупным мужественным чертам обманчивую мягкость, даже детскость. Она рассмотрела могучую гладкую шею без кадыка, аккуратные ушные раковины и чувственный несимметричный рот, а когда узнала, что случайный знакомый — будущий оперный певец, испытала к нему неодолимое притяжение. Музыка и пение с детства были ее слабостью, она окончила музыкальную школу по классу рояля, но дальше не потянула, не было таланта, да и живопись привлекала больше.
Молодые люди успели рассказать друг другу едва ли не полную автобиографию, пока подошла их очередь. Машины по заснеженному городу передвигались медленно и были нарасхват, поэтому, когда наконец подъехало свободное такси, Манана переговорила с шофером, и они сели вместе, тем более оказалось по пути — ему на Таганку, ей на Котельническую набережную. В середине прошлого века таксопарки столицы работали бесперебойно, километр пробега стоил десять копеек, на улицах не стреляли, оконных решеток и железных дверей за ненадобностью не ставили, домашние девочки ходили ночью одни и не боялись завязывать знакомства со случайными попутчиками.