Светлана Петрова – Узники вдохновения (страница 36)

Николай и его семья получили право на лечение в Кремлевской больнице, бесплатный отдых в санаториях ЦК партии типа Барвихи под Москвой и Нижней Ореанды в Крыму, на обслуживание в спецстоловой на Лубянке, где обеды и ужины, стоившие копейки, можно было брать в судки или сухим пайком для домашнего приготовления. За Николаем закрепили две автомашины — «ЗИС» и «Эмку» — с личным шофером, причем ездить разрешалось не только по городу, но и в выходные на дачу, на рыбалку, в лес на охоту и по грибы. Как чиновник высшего звена, сверх зарплаты Николай ежемесячно получал в конверте значительную денежную сумму, не облагаемую подоходным налогом и не обозначенную в бухгалтерской ведомости. Этот нехитрый способ позволял партийным и государственным деятелям в глазах простых людей оставаться скромниками. Практикуемый доныне, он преследует уже иные цели.

Имелось у «старого» большевика и еще одно специфическое, но высоко ценимое в тоталитарном обществе исключительное право — быть похороненным на Новодевичьем кладбище, что равнялось причислению к лику «партсвятых».

Сын Николая Константин, доживший до двадцать первого века, часто размышлял над этим прообразом нынешней власти. Страна наша никогда не расстанется с советским прошлым, пока существуют привилегии для приближенных к руководящей верхушке. Правда, между тем и нынешним временем была существенная разница. Раньше, по теперешним меркам, жили бедно, но никто не воровал, не присваивал государственной собственности и не брал взяток. Подобное просто не приходило в голову, а если бы кому-то и пришло, он ее лишался в самый короткий срок, без лишних проволочек. За государственный порядок платили кровью и свободой, хотя вряд ли есть предмет, кроме самой свободы и человеческого достоинства, стоящий такой цены. К тому же головы летели и без вины. Отцу голову оставили, но жизнь сломали.

Это случилось много позже, после Второй мировой войны. А пока Николай с Эмилией поселились в самом центре Москвы, в коммуналке. Три семьи — руководящего работника промышленности, заведующего Главсвеклой и военного летчика — жили нормально: ругались и ходили друг к другу в гости, умывались над кухонной раковиной, еду готовили на керосинках и занимали очередь в единственный туалет. Вскоре Миля родила сына, ребенок весил больше шести килограммов, и роды прошли тяжело. Молодая мать долго болела, отказывалась видеть новорожденного и прикладывать к груди. Иметь других детей после случившегося она не захотела, а может, и не могла.

Костика кормили из бутылочки, проделав в соске дырку побольше, поскольку крепыш заглатывал пищу с фантастической жадностью и скоростью. С полугода его потчевали манной кашей в две руки, иначе в паузах он вопил так, что закладывало уши. Голосом Костик выделялся с самого начала: будучи здоровым и сухим, все равно орал в колыбельке день и ночь, замолкая только во время еды и то потому, что рот был занят. Он перестал кричать, лишь когда начал говорить.

Детство протекало естественно и легко, а потому Константину запомнилось мало. Разве что постоянным мытьем до скрипа кожи и красивыми нарядами, за которые его во дворе дразнили. Но Эмилия ничего слышать не хотела, костюмчики сыну шила сама и одевала его в соответствии с немецкими понятиями, заложенными в ней с рождения. Воспитывала строго. Оценивая или упреждая какую-нибудь шалость, часто бегала за сыном вокруг обеденного стола, намереваясь ударить одежной щеткой по голове. Замах у нее был тяжелый, и, если бы не быстрые ноги, получил бы мальчик не одну травму головы.

Весной мать увозила его в родной Проскуров, где жила на хуторе у родителей, державших большое хозяйство: трех коров, бессчетно домашней птицы и, конечно, лошадей, а также охотничьих собак. Немцы жили в тех местах компактно, обособленно, и раскулачивание их не коснулось. Бабка и тетки баловали малыша, наперебой награждая то сластями, то поцелуями. Дед Теодор — маленький, сухой, с огромными ступнями, делавшими его похожим на кенгуру, добрый и сентиментальный, питавший слабость к кроликам, которых на ферме водилось множество, сызмала учил внука стрелять из охотничьей одностволки. Живой мишенью служили… те же кролики.

Истинный ариец по происхождению и менталитету, Теодор считал, что мальчик не должен бояться вида смерти и учиться быть жестоким, если придет нужда. Дед любил и пестовал свое ушастое стадо, но к обеду кроликов все равно приходилось забивать, так пусть заодно внук потренируется. Ребенок, слишком маленький для того, чтобы иметь собственные критерии нравственности, был к тому же наполовину русским, а значит, склонным на лету схватывать худшее из того, что ему предоставлял опыт. Стараниями доброго дедушки Теодора в сознании мальчика навсегда поселилось опасное ощущение превосходства необходимости над жалостью.

До глубокой осени, изъясняясь на жуткой смеси немецкого, русского, украинского и идиш, по-мужицки сквернословя, Костя гонял с деревенскими ребятами в футбол и с остервенением дрался до крови. Побед за ним числилось много, поскольку был он высок и силен не по летам. После такой закалки легко мог постоять за себя в московском дворе, куда выходил гулять неизменно с куском кирпича в руке, и вскоре, не раздумывая ни секунды, пробил голову отъявленному великовозрастному бандиту, державшему в страхе всю окрестную шпану.

Пухлый херувимчик в бархатных штанишках и светлой рубашечке с бантом на шее рос хулиганом с бешеным темпераментом. Его опасались задевать, зная, что тут же получат отпор, а возможно, и по лбу, при этом глаза у него наливались кровью, и он шел на противника, как вскормленный для корриды бык. Родители в дворовые отношения сына не вмешивались, жесткий порядок требовалось соблюдать только дома. Дом — это святилище.

Нет методов без изъяна, и тот, которому следовала Эмилия, однажды явился источником казуса. Медицинский центр для руководящих партийных кадров располагался в здании, похожем на дворец. Все здесь выглядело непривычно: панели и высокие двери из красного дерева, ковровые дорожки, закрепленные на ступенях сверкающими латунными прутами, потолки с лепниной, стерильная чистота, говорящие театральным шепотом медсестры в тугих халатах, расписные вазоны с рододендронами на подоконниках, белоснежные шелковые занавеси.

Для постановки на учет требовался осмотр и заполнение лечебной карты. В ожидании врачебного приема мать с сыном сидели на кожаном диване с высокой спинкой. Невозмутимая Эмилия время от времени роняла для порядку:

— Коська, не вертись. Коська, не откручивай дверную ручку. Не валяйся на ковре. Не обрывай листья.

Ребенок уже готовился выдрать из горшка фикус, когда их позвали в просторный кабинет. Педиатр, молодая женщина с незапятнанной партийной биографией и строгой прической, сама раздела и долго вертела во все стороны загорелого молчаливого бутуза, кивая от удовольствия головой, и в конце концов поставила его ногами в аккуратных ботиночках на стол, чтобы лучше рассмотреть нижнюю часть тела.

— Ого! Какой хорошенький мальчик! Ты говорить-то умеешь?

Шестилетний деревенский заводила посмотрел на врача с высоты стола, пренебрежительно скривился и, выбрав словечко из летнего лексикона, звонко отрубил:

— П…да.

Докторша покраснела до корней волос. Но она работала в Кремлевской поликлинике и знала свое место, поэтому промолчала.

Эмилия не моргнула глазом, не находя в поведении сына ничего особенного, ребенок есть ребенок. Выждав паузу, сказала спокойно:

— Извините, у него очень громкий голос.

Голос был не просто громким, Костя чувствовал, что голос жил в нем какой-то своей отдельной жизнью. Когда играл патефон или радио или кто-то пел в кино, в голове мальчика тоже что-то начинало петь, и он слышал это внутреннее пение как бы со стороны. С удивлением и не осознанной еще любовью он прислушивался к звукам в себе, потом привык, думая, что и другие тоже слышат собственные голоса.

В школе Костя срывал уроки, выбрасывал из окон парты, гулял во время перемены по карнизу. От домашних наказаний его спасала изворотливость: он умело ликвидировал и подделывал записи учителей в дневнике, а открытки с вызовом родителей перехватывал еще в почтовом ящике, тем более что открыть проволочкой любой замок ему не составляло труда.

Классе в седьмом случилось неожиданное: из агрессивного драчуна он внезапно и без видимой причины превратился в застенчивого юношу, болезненно переживая и скрывая этот свой, как ему казалось, недостаток. Потому, несмотря на внешнюю мужественность, он поздно потерял невинность. Что сохранилось в нем навсегда, так это сумасшедший темперамент и неуправляемость в момент гнева. Хотя инициатором драк он больше не был, но обидчику не спускал. Готовность убить отчетливо читалась на мягком лице с пухлыми губами, поэтому находилось мало охотников приводить его в ярость.

Перед войной у Кости появились первые серьезные товарищи, причем среди взрослых, людей еще не старых, но повидавших жизнь, их рассказы питали любознательность и первые мысли о будущем. Особенно ему нравился директор зоопарка. Костя с детства любил животных и уже воображал себя зоологом или ветеринаром, когда директора, вместе с двумя другими жильцами дома, неожиданно арестовали. Семьи их тоже вскоре куда-то исчезли, и никто о них вслух не вспоминал.