Светлана Ненашева – Сказки бурого болота. Часть 3. Сумеречное зрение (страница 4)

        Так, по воле случая, дом дяди навсегда стал домом и для него. Дядя помог выходить маленькую Герти, но Элайя заметил, что при взгляде на ребенка старик постоянно хмурится. Только намного позже молодой и менее опытный врач понял то, что с первого взгляда было ясно его дяде – мозг девочки явно пострадал от недостатка питания и кислорода в чреве мертвой матери.

       В  доме дяди  Элайя вскоре стал не только полезен, но и незаменим. Старик с удовольствием видел в нем свое и брата продолжение. Тягу к медицине они унаследовали от деда, друга знаменитого Мишеля Нострадамуса. У Элайи был тот же пытливый ум исследователя и фанатичная самоотверженность врача. Не чурался он и алхимии. Старик пока не рассказал ему о хранящемся в секретной комнате в подвале обширном архиве уникальных записей деда и провидца.

        После известия о смерти брата ему удалось тайными путями пробраться в особняк, где все это хранилось, и вывезти рукописи и кое-какие ценности семьи. Не мог он допустить, чтобы записи попали в руки невежд, таких, как жадный градоначальник и его приспешники. Пусть удовольствуются домом. Сам он не стал предъявлять права на родовое гнездо, оставив псам их кость.

        А в последнее время все больше раздумывал, можно ли доверить племяннику бесценный кладезь знаний, достоин ли он? Или пусть манускрипты и дневники ждут своего часа, как повелит Господь. То, что он до сего времени видел в племяннике,  радовало, но осилит ли его неискушенный современный ум совершенно бредовые, фантастические идеи и древние науки исчезнувших цивилизаций? Сам старик, начав изучать записи, понял, что не готов, и давно забыл дорогу в тайную библиотеку.

       Элайя успешно вел прием, готовил отличные лекарства и по славе почти превзошел дядю. Многие его  методы были новы и страшили старика, но Элайя в борьбе с хворями применял весь опыт, накопленный во время путешествий по Азии и Востоку. Кроме этой основной работы, он много времени проводил в лаборатории, мечтая изготовить лекарство для подрастающей дочери.

        Природа брала свое, и к пяти годам девочка приобрела черты любимой Дори. Но она почти не разговаривала и целыми днями могла сидеть в одной позе там, где усадят. Не знала, что надо умыться, посетить туалет, поесть. При этом ее взгляд вовсе не был пустым, а лицо не имело признаков скудоумия. И отец не терял надежды. Габриэль и Бригитта любили малышку и, хотя она и не была ласковой и не имела поведения, обычного для ребенка ее возраста, они охотно возились с ней, как с живой куклой. Самую большую и светлую комнату в доме обставили с дворцовой роскошью, наряжали девочку красиво и дорого, причесывали прекрасные локоны.

        Но она ничего этого не замечала, так и обитая в своем мире. Дядя, никогда не имевший собственных детей и не умевший с ними обращаться, тем не менее, много времени проводил в комнате Гертруды. Однажды Элайя застал такую картину: Жозеф сидел в кресле, держа толстую книгу, а девочка, пристроившаяся у него на коленях, тоненьким пальчиком тыкала в страницу и слабым, неуверенным голоском тянула буквы. Элайя тогда долго наблюдал за ними из-за угла и впервые за долгие годы плакал от горя и счастья.

       К осени девочка умела писать, читать, то есть, вместо пустого сидения, глядя в одну точку, она теперь тщательно проговаривала слова из книг, хотя вряд ли понимала, о чем идет речь. В остальном ничего пока не изменилось, свою комнату она не покидала, ни с кем не общалась. Но старик, постепенно  удалившись от практики, все больше времени проводил с ней. Девочка каким-то неведомым чутьем узнавала, когда он входил в комнату, и поворачивала голову на его шаги. К другим никаких  эмоций не проявляла.

       Однажды к рождественскому обеду за спиной усевшегося за стол Элайи послышались странные звуки – тяжелые шаркающие шаги Жозефа перемежались частым легким топотком. Элайя, замерев, не смел повернуться, но видел на лицах сидящих напротив Бригитты и Габриэля выражение бескрайнего удивления. Старик уселся на свое место, и на колени к нему тут же вскарабкалась Гертруда. По-прежнему не замечая никого вокруг, она вопросительно подняла глаза на старика, и тот ободряюще улыбнулся.

        Девочка сложила ладошки и стала тихо читать молитву, опустив глазки в стол. Закончив, снова дождалась команды и взяла в руки хлеб. Онемевшая Бригитта не сразу сообразила положить в тарелку хозяина мясо. Получив от девочки первую в жизни улыбку, женщина в слезах убежала в кухню, и все услышали всхлипы, перебиваемые сумбурной молитвенной речью. Двое мужчин за столом молча роняли слезы, а старый врач с победоносным выражением лица помогал ребенку справиться с косточкой. Закончив есть, девочка потянулась за кружкой и выпила воды, потом, поцеловав дедушку в нос, спрыгнула с колен и выжидающе стояла возле стола.

– Умница, Гертруда. Что еще ты забыла сделать?

       Девочка обошла стул деда сзади и подошла к отцу. Улыбнулась, обеими ручками притянула его за шею и ткнулась носом в заросшую щеку. Потом сделала реверанс и снова посмотрела на старика.

– Все правильно, девочка. Ступай к себе, почитай. Я скоро приду, – и, как ни в чем не бывало, принялся за еду. – Что сидите, все же стынет. Бригитта, где ты там?

Глава 6

Напасть

САПОЖОК. НАШИ ДНИ

       Мишка проснулся от холода. Ничего не понимая, разглядывал хмурое серое небо через выбитые местами закопченные стеклоблоки. В бок впилось что-то острое. Просовывая к больному месту руку, удивился, что она подгребает целую кучу мусора. Вытащил обломок кирпича, повертел в руках, отбросил. Закрыл глаза. Снова открыл. Темные стены никуда не исчезли. Мишка сел и, обхватив себя за замерзшие плечи, огляделся.

        Огромное пустое помещение типа ангара или гаража. Бетонные плиты стен терялись под массивными балками высокого потолка. С одной стороны большой открытый проем – когда-то там были ворота. Теперь одна их створка валялась на полу, а вторая болталась на единственной петле, нещадно громыхая гнилыми деревяшками. В голове гудело, и очень хотелось пить. Парень поднялся, и его тут же шатнуло в сторону. Едва не упав, влетел в стену. Удар немного отрезвил.

        Домой добрался на автопилоте, звонил-звонил. Никого. Пришлось перелезать через забор, ключей почему-то не было. Ввалился в дом через заднюю дверь, открыто – значит, мама  где-то рядом, скорее всего у сестры. В ванной стащил с себя грязную толстовку и сильно пропотевшую футболку. Светлые джинсы были уделаны так, будто месяц работал в них на стройке. Мысли ворочались с большим трудом, думать не было ни желания, ни сил.

        Долго, чуть ли не до крови тер себя мочалкой и несколько раз мыл голову. На щеках неприятно щекоталась отросшая щетина, побрился. Кипяток из лейки не единожды менял на ледяной, до мурашек, душ. Наконец, почувствовав себя человеком, побрел на кухню. Поставил чайник. Открыл холодильник. На дверке каталось с десяток яиц. Стоял одинокий открытый пакет молока и масленка. Что-то не похоже на маму. Когда чайник засвистел, Мишка уже наготовил себе десяток бутербродов – печеньки, масло, печеньки. Понюхал молоко, вроде, не старое. Долил в кофе и сел ужинать.

       Первым в кухню заглянул отец и тут же вышел. В коридоре послышался шум, затем влетела мама и повисла на шее. Едва подостывший кофе от неожиданности Мишка вылил себе на колени. В дверях показался Вовка, постоял немного, подпирая косяк, а потом, прищурившись, подлетел к брату и отвесил хороший подзатыльник. Этого Мишка стерпеть уже не мог. Завязалась потасовка. Надя взвизгнула и отскочила в сторону. Шмелев растащил детей в стороны и встал между ними.

– Па, он первый начал. Че я ему сделал? По башке – бац, думает, ему все можно? – Вовка, сопя, снова ринулся в бой, отец еле справился.

– Надя, оттащи этого воробья драчливого куда-нибудь.

– Не надо. Сам уйду. А вы нянчитесь тут со своим сокровищем. Донянчились уже. Видал вон он всех нас.

       Надя затолкала Вовку в его комнату и вернулась на кухню. Мишка вытирал голые коленки мокрым полотенцем.

– Блин, ведь только что помылся. Мам, он первый полез. Ты же все видела. Да?

– Урод, ты где неделю шлялся? Мы тебя уже похоронили, – проорал из коридора брат. Мишка плюхнулся на табуретку.

– Ма, чего это он говорит? – Надюша, вся в слезах, улыбалась.

– Володь, да ладно тебе. Главное, он тут, с нами. Все остальное уже не важно. Совсем не важно.

– Так, мам подождите. Что он несет? Какую неделю? Ну да, я немного задержался, наверно, и перепачкался. Но я все объясню. – Мишка растерянно переводил взгляд с родителей на брата.

– Да что такое стряслось?

       Отец хмуро смотрел в темнеющее окно.

– Миш, ты же должен понимать, когда восемь дней от человека ни ответа, ни привета, как мы должны себя чувствовать?

– Какие восемь дней, па? Вы чего?

– Он, сучонок, еще спрашивает! Мам, я к Вале. А то убью этого урода. – Вовка хлопнул дверью.

– Миша. Тебя искали восемь дней. Где ты был?

– Да какие восемь дней? – и уже гораздо тише. – Так это что, правда?

– А ты думаешь, такими вещами шутят?

       Заплаканная тетка чуть не снесла вешалку в коридоре, еле вписавшись в поворот, и теперь всхлипывала на шее племянника. Совински топтался в дверях. Отец поманил его в сад, на лавочке сидел злой Вовка.