Светлана Нагибина – Фотиния. Стихи и рассказы (страница 2)
От магазина летит на всех парах к храму, наспех на ходу поправляя маску (атрибут пандемии коронавирусной инфекции), светло и широко улыбается воскресному дню, небу, солнечному утру и тому еще, что все это с ней происходит. Ветер мешает колючки снежной мелочи со слезами, размазывает их по щекам и достает то ли из ее памяти, то ли еще откуда слова молитвы: «Достойно есть яко воистину блажити тя Богородицу, присноблаженную и пренепорочную и Матерь Бога нашего. Честнейшую Херувим и Славнейшую без сравнения Серафим, без истления Бога Слова рождшую, сущую Богородицу Тя Величаем!»
«Благослови, мамушка, благослови, родимая, и прости меня грешную, окаянную душу».
Зажала в ладошке монетку, согрела на бегу в варежке, потому знает – ее у входа ждут.
– С праздником, брат! Помолись об упокоении души усопшего раба Божия Владимира, мужа моего.
Перекрестившись на храм и поклонившись, скидывает на снег за церковной оградой суету и поднимается на высокое крыльцо храма, где заждались уже Вера, Надежда, Любовь и матерь их София, свободная, другая: «Фотиния, ну, где ты? Поторопись. Заждались».
«Святые мои, молите Бога о нас грешных, о семье моей!» – И потянув на себя тяжелую ручку увесистой двери, входит в воскресный торжественный храм.
Открыв глаза, она прервала набежавшие мысли и вернулась в неспешное совершение Таинства.
– Тело Христово приимите, – доносилось отдаленное и строгое пение сверху.
Она мысленно взглянула на себя со стороны: «Кто ты? Какая ты?» – будто сам собой в сознании возник вопрос. Сегодня время снова раскрылось для нее. Будто со стороны, будто чужими глазами увидела она себя. Совершенно другую. То ли отстраненно, то ли отрешенно смотрела женщина на беспощадную грязь собственной жизни, грязь налипшего греха, разъевшего беспечную, слепую ее душу. Видеть это было больно. Будто прочная скорлупа незрелого грецкого ореха, сковала ее броня греха, уже бывшую, вчерашнюю. Согнулись под тяжестью этой неподъемной ноши слабые женские плечи, и вся она будто осела к земле черным мартовским снегом.
Конечно, не в один день совершилась с ней такая перемена. Медленным путем покаяния, маленькими шажками дней пробиралась Фотиния к этим мыслям. Какие слова могли бы вместить глубину ее сожаления о преступной духовной слепоте, о беспечности и безответственности за собственную жизнь? Простые. Самые простые человеческие слова: каюсь, прости, благодарю.
Знала ли она прежде эти слова? Слова знала, а Бога не ведала. Конечно, она слышала о Христе в своей безоблачной советской молодости. Но Он был далеко тогда, так обидно и страшно для нее – далеко. Теперь она видела, что это была совсем другая жизнь, в ней не было самого главного. Как жаль было лет, ушедших насовсем совершенно впустую.
Безвременные смерти самых близких людей раскололи орешек ее незрелой души. Скорбью, словно солнечным светом, стала вызревать она, изъеденная удовольствиями и потерянная на долгие годы для себя самой и для жизни. Огромными, увесистыми кусками с души стала сваливаться заскорузлая грязь, из-под которой местами уже начала появляться нежно-розовая мякоть нового человека…
– Фотиния, – неожиданно для себя выдохнула пред лицом батюшки прихожанка.
Имя прозвучало громко и чисто, оно поднялось под самый купол, облетело все закоулки храма, вдохнуло церковный сладковатый воздух и послушно вернулось к ней.
«Фотиния», – уже мысленно повторила женщина. Была она ничем не примечательна среди прихожан: приземистая, полноватая, средних лет, в неброской одежде, в платочке, как многие сестры в церкви, пожалуй, только глаза и выдавали в ней Фотинию – самые обычные, простые, светлые.
Назвав священнику свое имя, она приняла в себя Тело и Кровь Христовы. И воцарилась тишина. Все, что бурлило и беспокоилось в ней, утихло. Мир и покой пришли улыбкой на ее спокойное лицо. Снова жива!
Без падений этот путь не прошел никто. И она будет падать и подниматься, чтобы идти дальше. Она уже видит пятно света впереди. Жаждет перемен, что может, делает для них. Она стремится стать такой, какой хотел бы видеть ее Бог. В помощь ей два верных слова: «Господи, помилуй».
С обратной стороны ее глаз
Вечер снова подходил к концу, а рассказ все не был написан. Несколько дней подряд мысль о его написании не отпускала ее. Но как-то все не складывалось. Суета, дела какие-то, спешка – все это каждый день на потом откладывало писательскую работу.
Нынче была суббота, мысли в очередной раз натолкнулись на название «С обратной стороны ее глаз». Внутри вечера, словно малые дети, копошились и гомонили теплые воспоминания. Молитва делала их все более ясными, ощутимыми, наполненными, и вот уже рассказ начал проступать сквозь толщу обрывочных фраз, оттенков чувств, пережитых когда-то событий.
В этот февральский вечер она была одна в своем доме. Уютный свет настольной лампы ограничил небольшое пространство ее рабочего стола. На стене в круге света привычно оказалась фигурная рамка с молитвой о семье и образом Богородицы, часы с именной подписью, подаренные на юбилей мужа друзьями, и фото в рамке, что стояло подле, на журнальном столике справа от нее.
С фото на нее смотрел Вовушка. Он теперь всегда был с ней. С тех пор, как черная полоса перечеркнула уголок портрета, он обрел свое постоянное место по соседству с ее письменным столом и всегда был рядом.
Вот и сейчас он смотрел на нее ровным взглядом с еле заметной улыбкой мягких светло-карих глаз. Родной взгляд отправил ее в недавнее прошлое, лет на тридцать назад. Она была спокойна и пребывала в прекрасном состоянии духа – в любви.
– Девочка моя, я так давно наблюдаю за тобой. Ты такая смешная. Ищешь слова какие-то особенные, не находишь, терзаешься в сомнениях. А я так вот тихонечко смотрю на тебя, просто смотрю на тебя – с обратной стороны твоих глаз…
«Что ты напишешь, это ведь совсем неважно, потому – написано уже, жизнью нашей с тобой написано, жена. Вот, ты говоришь, Фотиния теперь. А как по мне, так ты всегда и была ею. Может, я и не признавался в этом, но света в тебе видел много. С тех пор как письма твои читал в курсантском училище, я видел этот свет и хранил его всегда так глубоко, что никому ходу не было в те глубины. Свет этот и сейчас там. Милая моя девочка, ты идешь к вечной любви дорогой веры, различая пока лишь размытые контуры в предутренней мгле таинственного человеческого времени. Много опасностей на этом пути, но я проведу тебя по нему. Ничего не бойся. Проведу за ручку, как раньше. Помнишь?..»
В полной тишине ее мира ровным приглушенным шуршанием привычно работал ноутбук, свет лампы возвращал память в тихие семейные вечера, и она даже не заметила, как перейдя на шепот, почти слилась с поглотившей ее минутой радости и воспоминаний:
– Вовушка мой, родной…
Конечно, помню. Всегда моя молитва будет о тебе, любимый. Ты вернул меня к жизни. Расколол замершее каменное сердце, и потек из него ручеек покаянный. Теперь ручеек этот до смертного часа со мной и будет.
– Прости меня за все, за боль прости. Теперь вижу ее и чувствую, твою боль, теперь она моя. Пред тобой и пред Богом винюсь. Не гоните, молю, ваша я, ваша… Господи, Боже, прости Вовушке все прегрешения, вольные и невольные, даруй жизнь вечную и Царствие Небесное! – она все еще что-то говорила, но слов было уже не разобрать, так как говорила она одними губами тому, кто слышит.
Пахота покаяния поднимала и переворачивала в ней такие глубокие пласты сознания, что казалось, она изменяется на клеточном уровне, будто создается кем-то заново.
Пахота покаяния… Она как искусный реставратор снимала слой за слоем с творения гениального мастера бездарный новодел ее жизни, намалеванный наспех, без любви и старания, безвкусный, грубый, ядовитый.
Она сидела не шевелясь, не мигая смотрела на стену. Мысленный взор ее был обращен в прошлое, которое сегодня почему-то никак не хотело оставлять ее одну. Молчаливый монолог все более явно становился диалогом.
– Как рано я окаменела… Я стала памятником, обычным надгробным памятником, из мраморной крошки. А ты продолжал любить и памятник. Как мог, поддерживал его в порядке, протирал тряпочкой пыль и грязь межсезонья, заботился и ухаживал за ним, за холодным камнем. Как много лет я была не в себе, не в разуме. Да и я ли это была? Я ли…
Огромная зияющая пропасть между ней вчерашней и сегодняшней открылась ее мысленному взору. Незаметно и как-то безотчетно в ней засевалась земля обретаемой веры. Она рождалась заново.
Почти три года, как она похоронила мужа. Лютая боль утраты стала для нее тем разрядом тока, который завел сердце по новой. Чтобы стать Фотинией, ей нужен был этот сильный разряд.
Вера изменила ее, и боль отступила. Вдова знала как-то, что они с мужем будут вместе, правда, объяснения хоть сколько-нибудь рационального этому не находила. Это знание было где-то за гранью ее понимания, в другой плоскости, что ли. Когда-то они с любимым обязательно будут вместе в том месте, где нет времени, где торжествует победившая и вечная любовь.
Они были знакомы с детства, учились в одном классе, вместе закончили школу и поступили в институт. Она в педагогический, он в военный.
Вовушка ее уехал в далекий сибирский город Кемерово на четыре долгих года, в курсантское училище. Вернулся лейтенантом. Свадьба была счастливая, долгожданная.