Светлана Нагибина – Фотиния. Стихи и рассказы (страница 4)
У папы было много рыбацкой снасти. Как ловко он управлялся со всем своим рыболовным хозяйством! Помнила она, что кашу для рыб папка варил с вечера. С вечера же копал червя и готовил все необходимое для утренней рыбалки.
Мы ловили рыбу с бон, что были закреплены на берегу, как раз у нашего сада. Была натянута леска с крючками определенным способом, к ней были привязаны маленькие колокольчики, которые звонили, когда рыба клевала.
Маленькая Вахамурка так любила ждать волшебного звона колокольчиков! И потом нестись по скользким и даже опасным бонам к нужному крючку, чтобы посмотреть улов.
Папка. Какой ты для меня? Патриот своей страны, воин-пограничник, честно отдавший сыновний долг Родине.
Наконец, сын, нежно любивший свою мамочку в юности, ребенок Победы, рожденный 16 июня 1945 года, так никогда и не узнавший отца. Несколько лет назад, разбирая бумаги, Вахамурка нашла стопку старых конвертов. Это были армейские письма ее отца своей маме с далекой Китайской границы. Сколько тепла и сыновней нежности было в них!
Тогда она заново открыла для себя самого родного человека. Он служил три года. Ее мама, Надежда, ждала его честно, храня любовь и верность… И это тоже было. И это тоже правда.
Мать темнела лицом, медлила с ответом, наливаясь внутренним протестом, а застаревшая обида ползла гневными и не новыми словами наружу:
– Нечего рассказывать, я умерла, душа моя умерла тогда. Это было моей ошибкой, – говорила мать.
– Неужели я появилась на свет без любви? – не успокаивалась я.
– Ну… не без любви, – мешкая с ответом, после некоторой паузы огромным внутренним усилием добавила мама.
Других слов от матери Вахамурке было и не надо. Она знала, она помнила с детства, как родители любили друг друга. Они остались любимыми друг другом навсегда на постаревших от времени фото. Молодыми, красивыми и счастливыми они жили в ее памяти.
Любящей парой. В ее сознании никто не мог разлучить их: ни мама, ни чьи-то пороки, ни другие люди, случившиеся в их жизни, ни болезни – ничто.
И это была ее правда, правда дочери. Не правда фактов, а правда сердца, которое способно любить и прощать. Вахамурка взяла в руки шкатулку, прижала к груди и тихо произнесла:
– Ничего, пап, все будет хорошо, Бог милостив!
Она помнила сухие и трудные, но такие важные слова отца, сказанные им незадолго до его трагической ранней смерти. Она будет хранить эти слова в памяти всю свою жизнь окончательным и полным его оправданием для себя:
– Дочка, у меня были другие женщины, но любил я всегда одну, твою мать.
Правда смотрела на грузную фигуру Вахамурки, не отводя от нее своего внимательного взгляда. Правда не уходила, не оставляла свою дочь, улыбаясь душе, пробудившейся от тяжелого сна.
Непозволительно долго для короткого зимнего дня она сияла в небе бирюзой, предвесенней чистотой и надеждой.
Правда пришла в эту комнату, на самый край Вселенной, чтобы изменить навсегда и Вселенную, и маленькую женщину, наконец доверившуюся ей.
Поздняя, трудная правда смотрела на маленькую папину Вахамурку мудрыми, добрыми глазами Фотинии.
И будет утро
Сумерки приучили глаза к темноте, и вошла ночь… Душа не спала. В тесной обстановке комнаты она смотрела куда-то внутрь себя. Хотя глаза были открыты и вполне уже ориентировались в темноте, они ничего не видели вокруг.
«Вот такая ты, жизнь», – Настасья лежала недвижно на старом диване в большой комнате и мысленно проводила ревизию своей долгой, как ей казалось, жизни.
Она была красива и в свои семьдесят той самой неброской русской красотой, о которой еще жива память в народе. Тусклый свет фонаря за окном панельной пятиэтажки ровно освещал правильные черты ее неподвижного лица: прямой нос с небольшой горбинкой, немного широкие скулы и упругую, почти без морщин кожу, тонкие выразительные губы и забранные в пучок седые волосы, как-то особо отливавшие сталью по ночам.
Снова ночь размотала в ее гулком пустом доме катушку черных ниток минут, которые Настасья с настойчивостью юного существа привыкла собирать в корзину судьбы.
Она страдала бессонницей много лет. С тревогой просыпалась едва за полночь и оставалась наедине со своими мыслями. Она гнала их, ради этого много читала, но ночь не отступала, поглощая все ее старания безвременным изнуряющим бодрствованием.
Настасья очень любила читать. В ее доме, теперь больше похожем на склад, находилось место и для книг. Они послушно стояли стопками прямо на полу, по всей ее небольшой квартире, постройки конца семидесятых.
Когда-то она заехала в эту квартиру с новым мужем и дочкой от первого брака. С тех пор прошло сорок лет. Дом изменился. Он выцвел, начал крошиться и распадаться без рук хозяина.
Хозяин ее дома, Георгий, был человеком властным и жестким, скупым на слова и на ласку, но умелым в домашних делах, «рукастым», как с нескрываемой гордостью говорила о нем сама Настасья.
Она отдала Георгию тридцать лет, и все бы ничего, да только не любила. Знала эту печальную правду о себе всегда, с того самого момента, как приняла предложение от невидного лысоватого мужчины средних лет, тоже имевшего за плечами неудачный опыт первого брака и сынишку.
Георгий постучался к ней, когда душа Настасьи переживала невыносимую боль развода, когда жизнь, казалось, уходила у нее из-под ног. И вошла ночь…
Неоглядная темень, полная слепота, охватившая бедную душу на долгие годы.
«Мне было всего тридцать пять тогда или даже меньше, – воспоминания снова копошились в памяти, поднимая из глубин сознания давно замолчавшие, думалось, отзвеневшие навсегда струны души, – когда я пережила ту боль, боль деления неделимого. Казалось, я умерла тогда и чувств во мне не осталось. Молодая была, от пустоты и отчаянья пошла за первого, кто позвал».
Почему-то сегодня на душе было тревожно. С чего бы память снова возвращала ее к событиям, таким далеким, не переставшим, однако, быть самыми важными в жизни?
Конец шестидесятых, семидесятые. Разгар советской эпохи, эпохи победившего социализма, как тогда говорили. Она мастер на крупном оборонном заводе в Кирове, на виду у многих, в почете. Парторг, человек с активной жизненной позицией, передовик производства и… жена. Да-да.
Настасья понимала: сильной женщине, и вообще любой женщине, нужна семья. Нужна любовь, чтобы просто жить и дышать, а потом уже и быть передовиком производства, и ветераном труда, кем и стала уважаемая всеми Настасья, с почетом закончив свой трудовой путь.
В далеких семидесятых у нее была семья, у нее была понятная жизнь, в которой многое было доступно, с названными на партийных съездах и конференциях идеалами, общими для всех, целями и планами, с надеждами и мечтами, с ее любовью.
Первый был любимым, Настасья родила ему дочь, подарила пылкость и нетронутость чувств. Но Василий, так его звали, послевоенное дитя, безотцовщина, сорвиголова, белокурый ветер с фотоаппаратом и удочками, после нескольких лет семейной жизни начал злоупотреблять.
Он предавал Настасью снова и снова, и она, хрупкая веточка, надломилась, как оказалось потом, на долгое время. Развод вырвал что-то важное из женского сердца.
«Вася, – сердце запнулось за такое родное когда-то и любимое имя. Первый, а может, единственный…»
Жизнь бежала дальше извилистой речкой, мелкой, но чистой, с заросшими берегами; той самой, без названия, к которой сигала в голодном детстве под гору от братьев в захолустной вятской глубинке, в заповедном краю отчего дома. И душа тогда была родниковая, светлая крестьянская душа.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.