Светлана Малеёнок – Многоликий Янус (страница 32)

Глава 26. Пробуждение

Ларион Саян

Ранним утром, меня разбудила непривычная суета и гомон визгливых женских голосов. – Может, порося ловят? – подумалось. – Хотя, к чему его ловить? Праздника, никакого не намечается! Гостей тоже не жду! – со сна, мысли медленно и вяло ворочались у меня в голове. – И что они там разгалделись!? – возмутился я. Сон, как рукой сняло. Откинув пуховое одеяло, медленно приподнялся в кровати и сел. Да, годы уже не те и гибкости в теле, ни какой. Привычно заныла поясница, растереть бы надобно. В этот момент, в дверь громко постучали. Рука замерла, не дотянувшись до больного места. Что-то громко. Сразу стало тревожно на сердце, не случилось бы чего! И тут-же подумалось про Аврору.

— Заходи! – позвал я, прекрасно зная, что войти в мою опочивальню, может только Виктор.

Дверь распахнулась, и вошел дворецкий, как всегда, одетый, с иголочки и подтянутый. Не к месту промелькнула мысль, что я ни разу не видел его расхристанным, тогда как он меня, своего хозяина, частенько и это открытие, неприятно кольнуло. Необычным было лишь, взволнованное выражение лица, да лихорадочный блеск в его глазах, выдававший сильное волнение, этого, всегда невозмутимого слуги.

— Ну, что стряслось!? Не томи!

— Ваша, светлость! – срывающимся голосом, начал он и я напрягся. – Граф! Аврора очнулась!

Мое сердце ухнуло с большой высоты, а затем резко взлетело вверх, часто забившись, где-то в районе горла. В голове тоненько зазвенело.

— Ваша светлость! Ваша светлость! – как сквозь подушку, послышался взволнованный голос слуги. – Вам плохо!? – И над моим лицом замелькал белый, надушенный платок дворецкого.

Надо же! Надушенный! – мелькнула совсем не важная сейчас мысль. И я тут же, вспомнил про свою дочь!

— Аврора! – крикнул я, и поднялся с постели, запоздало удивляясь этому обстоятельству. Я же прекрасно помнил, что уже сидел на кровати, когда дворецкий вошел в комнату. Неужели, без чувств упал!? Так хорошо, что хоть не стоял на ногах, а то точно бы убился! Как бы тогда моя дочка без меня?

С помощью Виктора, я очень быстро оделся, попутно выспрашивая у него подробности. Из сбивчивых пояснений дворецкого, понял, что Аврора очнулась, примерно тридцать минут назад и уже успела загонять своих служанок. Я горестно вздохнул, невольно вспоминая Ядвигу, и поскорее отогнал от себя крамольную мыслишку.

— А про меня? Про меня она спрашивала? – небрежно поинтересовался я, в волнении ожидая ответа слуги.

— А как же!? В первую очередь о вас и спросила! А где, говорит, мой батюшка!? Ну, я за вами и пошел! – дворецкий замялся и добавил: — Вот только будить вас было жалко! Я же видел, как долго у вас в окне свеча горела, не спалось вам.

Я кивнул и поспешил вон из комнаты.

Дом встретил меня непривычным шумом и гамом. Вернее, таким, каким я его помню, еще четыре месяца назад. По лестнице и по коридору, носились взмыленные служанки. Видимо, спокойная жизнь отучила их от работы, бездельниц! Что аж мимо меня пробегали, не кланяясь, а одна так вообще, чуть с дороги не толкнула!

Я покачал головой и поспешил к дочери. Подойдя к ее комнате, уж было хотел по привычке войти, но остановился. За дверью слышались щебечущие голоса служанок, пытающихся изо всех сил, угодить дочери и раздраженный голос Авроры. Дождавшись секундного затишья, я постучался.

— Ну, кто там еще?

— Доча! – прокричал я через дверь. – Это папа! Я могу войти?

— Подождите минуту, — был мне ответ.

Я, нервно потирая руки, принялся прохаживаться по коридору. Невольно вспоминая тот, крайне волнительный для меня, момент, когда я точно так же маячил маятником перед дверью комнаты, рожавшей нашу дочь, жены.

— Отец, можете войти!

С замиранием сердца, я вошел в опочивальню своей дочери. Прислужницы, словно мыши, прыснули мимо меня, юрко выскочив из комнаты. Прикрыв дверь, я на ватных от слабости ногах, подошел к дочке. Аврора сидела в кресле у трюмо, и смотрела на меня, нахмурив соболиные брови. В нерешительности, я остановился рядом с ней и оглянулся, ища, куда бы присесть. Аврора молчала, продолжая сверлить меня взглядом. Я опустился на край ее кровати и снова посмотрел на дочь.

Удивительным образом, Аврора выглядела посвежевшей и похорошевшей, словно это не она, больше четырех месяцев пролежала без движения в постели, и из них, почти два месяца, без чувств. Кожа имела такой же нежный белый цвет, с лёгким румянцем, как и до ее странной болезни. А красивые, необычные, ярко рыжие волосы, снова были аккуратно уложены в высокую мудреную прическу. Глаза, цвета молодой травы, выжидающе смотрели на меня.

— Дочка, как ты себя чувствуешь? – прервал я затянувшееся молчание.

— Плохо, — пробурчала дочурка, и сузила глаза, словно беря меня на прицел.

Я снова почувствовал себя нехорошо. Голова закружилась, и я еле усидел, вцепившись руками в одеяло. От несоответствия внешнего вида дочери и её ответа, в голове образовался туман.

— Как, плохо? Что у тебя болит? – обеспокоенно спросил я у нее.

— Душа болит, отец! – громко, с надрывом, воскликнула Аврора, и резко встала, но сильно закачавшись от слабости, упала в кресло. На ее высоком лбу, проступили капельки пота. – Разве так лечат любимую дочь!? Так, наверное, только преступников пытают в застенках казематов!

Я внутренне охнул и сжался. Моя отлично воспитанная лучшими гувернантками девочка, знает такие ужасные вещи! Откуда, позвольте спросить!?

— Так как же я тебя пытал? – всплеснул руками. От обиды, защемило сердце, когда вспомнил, сколько бессонных ночей провел у постели своей дочери, сколько слез выплакал и скольких самых лучших докторов приглашал, из отдаленных уголков страны!

— А связывать меня, это что, тоже проявление отцовской заботы!? – зло процедила дочь.

— Связывать? Ну, если только, на время кормления!? – удивился я, вспоминая, как в горло дочери вводили гибкий шланг и вливали через него жидкую пищу. – Так это для того, чтобы ты сама себе не навредила, если случайно дернешься! – пояснил я Авроре, но понимания не дождался, так как она скептически хмыкнула и ответила:

— Говоришь, на время кормления? Ну, если конечно, меня кормили целый день напролет! Кстати, меня кормить то собираются сегодня!? – взвизгнула она. — Или сначала связать надобно!? – зло прищурила Аврора свои красивые зеленые глаза.

Тот час, словно нас слушали под дверью, в чем я собственно и не сомневаюсь, вошли две горничные и внесли подносы с разнообразной любимой едой моей дочери.

— Просим, милостиво, простить нас! – тихо пролепетала, извиняясь, одна из девушек, но мы не хотели мешать вашему разговору. Пока вторая споро, расставляла на маленьком столике тарелки, блюдца и чашки.

Аврора только презрительно фыркнула в ответ и перевела взгляд на свой завтрак. Затем, деловито взяла в руку булочку, и принялась намазывать ее свежим сливочным маслом, а затем, яблочным повидлом. То, что на столе стояли две чашки с чаем, и завтрак был сервирован на две персоны, дочь не обратила внимания.

С аппетитом жуя бутерброд и запивая его ароматным липовым чаем, она посмотрела в окно и, вскрикнув, уронила булку с вареньем, прямо на свое платье.

— Как!? Какой сейчас месяц? Я что, так долго болела? Когда я заболела, был конец зимы! А сейчас уже яблони отцветают! – Аврора повернулась ко мне, ожидая ответа.

— Да, дочка, — вздохнул я, — ты проболела четыре месяца! Уже пятый пошел!

— Какой ужас! – всплеснула она руками и добавив к красному пятну от варенья, на своем платье, пятно от пролитого чая.

Сделав ещё один глоток, Аврора со стуком поставила чашку на стол. И позвала:

— Марта! Марта! Где ты чертова моль белая!?

— Аврора, Марта временно прислуживает… одной девушке. Это моя личная гостья!

Дочь резко развернулась ко мне лицом, и, схватившись рукой за спинку кровати, стиснула ее так, что костяшки пальцев побелели.

— Что ты сказал? У нас гостит какая-то девка, и ты отдал ей мою камеристку!?

— Временно! Я же сказал, что временно! Эта девушка спасла мне жизнь! Приглашение погостить, просто дань вежливости, моя благодарность ей! – постарался я успокоить разбушевавшуюся дочь.

— И кто она такая? Кто ее родители? – продолжила допрос Аврора, проигнорировав мое упоминание, что моей жизни угрожала опасность и меня кто-то спас. Сердце опять больно кольнуло.

— Это наша горничная, Ядвига, — тихо ответил я, уже догадываясь, какая буря сейчас поднимется и, отвернувшись, зажмурил глаза.

С минуту, в комнате стояла мертвая тишина. Я удивлённо поднял голову, и встретился с горящими яростью, глазами дочери. Ее лицо пошло пунцовыми пятнами, как с ней обычно бывало в моменты наибольшего раздражения.

— Ты. Поселил. У нас. Горничную. В качестве. Гостьи!? И отдал, МОЮ! Камеристку!? – произнесла, словно вколачивая мне в голову гвозди, Аврора. – Чтобы духу ее здесь не было! Сейчас же! – Закричала она. – Не только в комнате, но и в замке! Немедленно прогони ее!

И, тут же на пол полетел весь завтрак на две персоны, который в приступе ярости, дочь одним махом смахнула на пол. Потом, повернув ко мне совершенно спокойное, словно восковая маска лицо, проговорила:

— Я, надеюсь, для меня есть и хорошие новости? Оливер не стал ведь ждать свадьбы четыре месяца? Он уже разорвал помолвку!?

Услышав эти слова, мне захотелось оказаться за дверьми этой комнаты, так как, услышав правду, я даже не мог представить ее реакцию, если уж она бесновалась из-за временно поселившейся в свободной комнате девушки. Глубоко вздохнув, ответил как можно громче, пытаясь придать этим, больший вес собственным словам: