Светлана Лыжина – Время дракона (страница 100)

Мечтать об этом казалось приятно, но сладкие мечты в голове Влада снова сменялись мыслями о том, что же может случиться с ним или с его братом Раду, пока они "гостят" при турецком дворе. "Когда ты заложник, на твоей судьбе может отразиться любой пустяк. Чтобы вернуться в Тырговиште, до этого надо дожить!" - тревожился Влад, и эти тревоги усилились, как только отец уехал обратно в Румынию.

Как же было тревогам не усилиться, если весь последний год, готовясь ехать к туркам, княжич слушал рассказы о жестоких турецких нравах, о кровавых казнях, о жестокости самого султана, и теперь, после отцова отъезда, некому стало убеждать отрока, что большинство рассказов - преувеличение.

Влад всё ждал, когда увидит что-нибудь этакое, однако... так и не дождался. Может, нечто страшное случалось, но оставалось в тайне, потому что широкая двустворчатая дверь, отделявшая покои румынских княжичей от остального дворца, не давала увидеть или услышать ничего лишнего. Если Влад дёргал её в неурочное время, она всегда оказывалась заперта.

Влад и Раду не могли разгуливать по султанскому дворцу так, как у себя дома, и это сидение взаперти оказалось самым тяжёлым испытанием - именно оно, а не всякие страшные зрелища. Княжич даже удивился: "А с чего я решил, что меня заставят смотреть на казни и пытки?" Всё оказалось наоборот - от княжича очень многое скрывали, и иногда он даже начинал думать, что лучше б не скрывали, ведь тогда не стали бы так часто запирать.

Пока отец гостил здесь, свободы было больше, но с отъездом родителя положение изменилось. Лишь по воскресеньям Влад вместе с маленьким братом выходил в город, чтобы послушать обедню в православном храме, а сопровождали княжичей во время этих выходов греки-христиане, живущие при дворе султана.

Влад не мог понять, почему его и брата поручили заботам именно греков, а не сербов или болгар. "Может, потому, что заложникам незачем вести праздные разговоры, а говорить с греками мне тяжелее?" - рассуждал отрок, заметив, что греки объяснялись с ним и Раду очень кратко, частью используя знаки:

- Вы не убегайте от нас, потому что если мы не приведём вас обратно, нам будет плохо.

"А может, нас поручили заботам греков, потому что водят в греческий православный храм?" - предположил Влад, и это объяснение показалось более правдоподобным, потому что самое правдоподобное всегда самое простое.

Наверное, румынских княжичей, как почётных гостей, водили в греческий храм потому, что церковные службы на греческом считались лучше, ведь так служили с древних времён, а службы на славянском появились позже. Конечно, Влад предпочёл бы обедню на славянском языке, как более понятную, и всё же, стоя в греческом храме, отрок каждый раз говорил себе, что так служат в Святой Софии в Константинополисе, и что именно такую обедню слушал отец, когда гостил у греков.

Много лет назад родитель рассказывал, что оказался у греков, сбежав от турков, и поэтому Владу, слушавшему обедню в греческом храме, тоже хотелось сбежать. Правда, сбежать означало подвести родителя, поэтому после обедни приходилось возвращаться во дворец, а там с тоской вспоминать, что видел по дороге в храм и обратно: причудливые товары, выложенные лавочниками на всеобщее обозрение, башенки минаретов над изломами крыш, зелёные сады за высокими заборами, незнакомые лица, с которыми иногда случалось пересечься взглядом.

- Всё-таки хорошо иногда ходить пешком! Да, Раду? - вздыхал Влад, вспоминая яркое солнце, многоязыкие разговоры на улицах, топот лошадей и мулов, скрип повозок, уличную пыль, запах горячих лепёшек. Всё это запечатлевалось в сознании так живо, что хотелось сбежать хотя бы в город, а не сидеть в покоях, где совсем тихо.

За время сидения взаперти, отрок успел хорошо изучить эти тихие покои. Они делились на три комнаты. Две комнаты поменьше - для каждого из княжичей, и одна просторная - общая. Во всех трёх имелись окна, смотревшие во внутренний двор, но из внутреннего двора нельзя было выйти. Его со всех сторон окружали стены, а что за ними, оставалось лишь гадать, поэтому Влад как-то раз подошёл к одной из стен, наименее высокой, подпрыгнул, ухватился руками за край, с большим усилием подтянулся, но усилие не окупилось - он не увидел по другую сторону ничего, кроме плоских медных крыш.

Сам же двор, из которого не имелось выхода, был прямоугольный - примерно двадцать шагов в ширину и тридцать пять в длину. Влад подсчитал это почти неосознанно, потому что вдоль всего периметра тянулась вымощённая гладкими каменными плитами дорожка, по которой отрок часто гулял, и такая же дорожка пролегала посередине двора, вдоль.

Во дворе росла трава и пара старых деревьев, поэтому он казался похожим на сад. Наверное, деревья выросли здесь ещё до того, как появились строения, ведь одно дерево росло совсем близко к стене - так близко, что могло помочь перебраться через стену. Его вряд ли посадили бы в подобном месте нарочно, а вот что действительно сделали нарочно, так это навес вокруг дерева, который якобы создавал тень, чтобы в летние месяцы сидеть под ним или спать, а на самом деле мешал влезть по стволу.

"А что, если я прорежу в навесе дыру и выберусь на крыши?" - думал Влад, но не решился осуществить задумку. Вот в Тырговиште он бы осуществил, а здесь опасался, как бы не пришлось слишком дорого заплатить за содеянное. К тому же, княжич начал отчасти догадываться, что находится за стенами двора. Над той стеной, возле которой росло дерево, возвышались широкие приплюснутые купола. Вне всякого сомнения, это были купола бани, куда княжичей время от времени водили.

В этой бане парили до одури, так что по окончании мытья Влад еле держался на ногах. Он даже стал понимать уличных бродяг, которые никогда не моются. "Лучше совсем не мыться, чем ходить в турецкую баню", - думал отрок, однако не только этот турецкий обычай усваивался с трудом.

Трудным для исполнения казался обычай всё делать на полу: спать, сидеть и даже принимать пищу. Яства расставлялись на большом куске кожи, тарелок не давали, предлагая брать с общего блюда, что казалось очень странным. Трудно было привыкать и к турецкой одежде, слишком просторной, а ещё труднее - к малоподвижному образу жизни, ведь в Эдирне Влад лишился не только возможности бегать в город, когда захочется, но и от той разминки, которую давали уроки воинского дела. Во дворце у султана никто не учил отрока сражаться, и даже палку, похожую на меч, здесь раздобыть не получалось. Слуги твердили, что палки запрещены, а тренироваться без палки Влад посчитал глупым.

Впрочем, даже в такой обстановке попадалось то, что напоминало родные края. Например, родными казались дервиши - монахи нищенствующего ордена, которые во множестве жили при дворе султана, потому что их кормили и поили здесь бесплатно, во славу Аллаха. Конечно, этих людей никак нельзя было сравнить с монахами из христианских стран, потому что дервиши выглядели слишком особенно - их одежда состояла из разного тряпья, а на головах красовались меховые колпаки шерстью наружу - и всё же поведение дервишей неуловимо напоминало христианских нищих, которые стремятся найти приют в доме у набожного богача.

Набожного богача в данном случае изображал султан. Он ведь носил чёрное и жил затворником, а именно так ведут себя набожные люди. Влад даже слышал, что султан подумывал вступить в орден дервишей, но отказался от этой мысли. "Любопытно, отчего он передумал, - про себя ухмылялся отрок. - Может, оттого, что пришлось бы бросить пить?"

Как ни удивительно, султан, несмотря на свою слабость к вину, считал себя человеком очень строгих правил и держал в строгости весь двор. Даже гарем султана казался довольно мал - что-то около сорока женщин, а ведь правитель такого обширного государства мог кормить и одевать гораздо большее число прелестниц. И всё же он ограничился малым числом, причём даже в таком гареме находились женщины, которые удостоились внимания своего господина лишь однажды. Господин продолжал содержать их потому, что правителю неприлично содержать меньше, а может, он тем самым оказывал милость своим визирам, ведь гаремы визиров и прочих вельмож не могли превосходить гарем правителя.

Владу грустно было слышать про такие правила, ведь они означали, что при турецком дворе увлечение женщинами не поощрялось. Отрок, которому скоро должно было исполниться пятнадцать лет, совсем не понимал султана, чьи годы уже шли на закат. "Развёл тут строгость, - думал Влад. - А ведь у всех знатных турков есть молодые невольницы. Почему тогда мне не дадут? Чем я хуже?"

Ещё по приезде в Турцию Влад узнавал у отца, получит ли здесь молодую рабыню, но родитель сухо ответил:

- Нет, тебе такого подарка не будет.

- Почему? - не унимался княжич.

- А ты сам попробуй понять, - последовал ещё более сухой ответ. - И не спрашивай здесь никого про рабынь. А то твои разговоры дойдут до султана, и он решит, что ты плохо воспитан.

Влад обещал не спрашивать, но после отцова отъезда всё-таки спрашивал, надеясь, что султан, если узнает, то окажет милость. Неизвестно, дошли ли эти речи до султана, и как подействовали в том случае, если дошли, поскольку наложницу княжичу так и не подарили.