Светлана Лыжина – Валашский дракон (страница 49)

– Погоди, – снова остановил рассказчицу флорентиец. – Не надо рассказывать о том, что было с другими. Говори о том, что было с твоей семьёй. Значит, люди Дракулы сожгли ваш дом?

– Да! Они угнали наш скот и всё вокруг предали огню! Подожгли сарай с сеном, а от него загорелся дом.

– А что Дракула ещё делал? Он делал что-нибудь из того, о чём говорилось в поэме? Он посадил кого-нибудь на кол? Или, может, четвертовал, бросил в колодец, сжёг заживо, отрубил голову? Он сделал что-то подобное с кем-нибудь из вашей родни, соседей, односельчан или просто знакомых? – допытывался юноша.

– Я спрашивала у отца и у бабушки…

– А они?

– Они не могли ничего такого вспомнить, – отвечала Утта, – но я всё равно спрашивала, не вспомнили ли, и тогда отец заказал в столице переписать поэму Бехайма, чтобы я была довольна.

Джулиано, который до этого был серьёзен, вдруг расплылся в улыбке:

– И ты довольна?

Утта поняла, куда клонит собеседник, открыла рот, явно желая ответить, но не находила слов.

– И ты называешь поэму Бехайма доказательством того, что Дракула – злодей, каких свет не видывал? – насмешливо продолжал флорентиец. – А ведь это доказательство не более весомо, чем моё на счёт погибшего ворона. Тебе доподлинно известно только про сгоревший дом и угнанный скот. Это, конечно, плохо, но где же те ужасные казни, о которых ты всё время твердишь?

– Значит, по-твоему, то, что сказано в поэме, неправда? – с вызовом спросила Утта.

– На мой взгляд, в Семиградье была обычная война. Война, а не поголовное истребление людей с применением всех возможных казней. То, что пишет Бехайм, – не доказательство, раз его слова расходятся с твоими собственными словами.

– А для меня то, что написано, это доказательство! – крикнула дочка трактирщика, бросив тряпку на стол.

– Вот и оставайся со своими доказательствами, если они для тебя весомы, а я не буду тебе потакать, – сказал ученик придворного живописца и вышел вон.

Многие люди имеют привычку разговаривать с покойными родичами и друзьями, представляя, что те могут слышать и отвечать. Государь Влад тоже имел такое обыкновение. Чаще всего он беседовал с отцом, но, бывало, обращался и к мёртвым врагам, если думал, что разговор с ними получится полезным.

Ожидая, что летом в Румынию явятся турецкие орды, Влад решил обратиться к Яношу Гуньяди. Даже у врагов можно чему-то научиться, а у венгра имелся полезный опыт ведения войны. Румынский князь был премного наслышан о битве в Сербии под Белградом, когда венгры, защищая Белградскую крепость от турок, вышли из-за стен и разгромили вражеский лагерь, хоть и уступали врагам в численности. Получилось так, что венгры обратили часть турок в бегство, а беглецы, отступая в глубь лагеря, сами внесли смятение в ряды своих товарищей по оружию, ещё сохранявших способность сражаться. Толпа беглецов смела даже наиболее укреплённую часть своей стоянки, где находился султан. Теперь же Влад намеревался провернуть нечто подобное, когда турки окажутся на румынской земле.

«Эй, Янош!» – обращался румынский государь к надменному венгру, стоявшему перед глазами, будто живой. Покойный враг уже не вызывал ненависти, а скорее чувство лёгкой брезгливости, и потому Влад говорил с ним насмешливо: «Эй, гроза нехристей, которая миновала! Мне надо спросить тебя кое о чём. Да не хмурься! Лучше ответь, всё ли я правильно понимаю на счёт хода Белградской битвы, ведь я собираюсь почти повторить её».

Воображаемый венгр с сомнением покачал головой.

«Что? – спросил Влад. – Сомневаешься в моём успехе, потому что у тебя было в распоряжении почти пятьдесят тысяч человек, а у меня всего десять? Ничего. Я увеличу численность румынского войска до тридцати тысяч, а этого вполне достаточно. Я сделаю то, что последний раз делал лишь мой дед Мирча – соберу Великое Ополчение. И не надо говорить, что мои намерения рискованны. Я знаю, отчего ты мог бы сказать так, – оттого, что сам проявлял в Белградской битве величайшую осторожность. Когда тебе удалось отстоять цитадель и турки отступили, ты запретил воинам выходить за стены, однако приказ был нарушен. Наступление на турецкий лагерь началось против твоей воли».

Воображаемый венгр гневно сдвинул брови.

«Да-да, – согласился Влад, – это недопустимо. Воины должны слушаться своих начальников. Но если самовольство привело к успеху?»

Венгр лишь отмахнулся.

«Да, – снова согласился Влад, – я знаю, это было чистейшее везение. Турецкая конница могла с лёгкостью рассеять твоих воинов, укрепившихся с внешней стороны стен, но не рассеяла. А ещё тебе помог францисканец Капистран, который решил во главе двух тысяч крестьян-ополченцев обойти турецкий лагерь и ударить врагам в тыл. Кстати… Капистран тоже самовольничал или всё же посоветовался с тобой? Я даже не берусь подсчитать, сколько турок приходилось на каждого воина в этом двухтысячном отряде безумцев».

На лице воображаемого венгра появилась кривая улыбка.

«Да, – продолжал рассуждать Влад, мысленно обращаясь к Яношу. – Удача любит храбрых. Наверное, именно эта пословица приходила тебе на ум, когда ты увидел, что францисканец пробрался далеко, а твои воины с внешней стороны стен по-прежнему успешно отбивают нападения турецкой конницы. И тогда ты решил уравновесить чужое безумие своей осторожностью, да? Ты решил атаковать турецкий лагерь, но не пытаться добраться до султана, а всего лишь захватить турецкие пушки, стоявшие сразу за дрекольями и насыпью. Так? Ты захватил орудия и развернул в сторону турок… Но как объяснить дальнейшие успехи? Скажешь, это тоже произошло случайно? Эх, Янош! И за что тебя называли грозой нехристей? Скорее уж это прозвище подстать смельчаку Капистрану».

Румынский государь вёл эту воображаемую беседу не один день. Вёл и в начале июня, когда Мехмед с большой армией подошёл к Дунаю возле Никопола – точнее, возле того места, где раньше высилась крепость, а теперь темнело пепелище, поросшее травой. Переправа для турок оказалась делом непростым, ведь на той стороне поджидал Влад с войском и топил все лодки, осмеливавшиеся приблизиться к румынскому берегу.

Султан очень надеялся на свои корабли, которые должны были проникнуть из Чёрного моря в Дунай и помочь сухопутным частям в преодолении водной преграды, однако расчёт не оправдался. Комендант мощной венгерской крепости, называвшейся Килия, которая стояла почти у самого устья реки, получил указание от короля Матьяша никого не пропускать.

Тогда султан придумал хитрость. Ночью отправил отряд янычар на лодках на один гон вниз по течению, дал пушки и пищали, чтобы воины высадились вдали от румынского войска и окопались. Влад слишком поздно обнаружил это, но даже если бы и обнаружил, ничего бы не выиграл, ведь султан ещё до подхода к Никополу приказал нескольким сильным отрядам совершить переправу близ Видина и близ Северина. Да, той самой крепости Северин! Для румын с ней были связаны одни лишь беды! Переправа близ Видина была предотвращена, а близ Северина – нет.

«Турки текут в Румынию – не удержишь, – с досадой думал Влад. – Так же невозможно удержать воду в пригоршне – всё просачивается сквозь пальцы». Однако подобного поворота событий князь ожидал. С самого начала представлялось очевидным, что султан переправится. И всё же следовало сделать так, чтобы врагов возле Дуная полегло как можно больше. Реку недаром считали оборонительным рубежом. Она задерживала продвижение турок – огромному турецкому войску потребовался не один день, чтобы перебраться на румынский берег полностью, – а Владу грех было этим не воспользоваться.

Ночами румынский государь не давал покоя тем, кто уже перебрался, поэтому свой лагерь возле Дуная турки обустроили добротно, по всем правилам, постоянно ожидая нападения. Воины подолгу не ложились спать, оставались у костров, вслушивались и, чуть что, хватались за оружие.

В те ночи луна была большая и яркая, поэтому конникам Влада не требовалось освещать себе путь огнём. Они приближались к турецкому лагерю, осыпали его стрелами и тут же отходили, пока враг не успел нацелить пушки, ведь яркое ночное светило делало румын видными уже с расстояния ста шагов.

«Я должен убить как можно больше врагов и сохранить как можно больше своих людей», – повторял себе румынский государь, когда вместе с конницей в темноте осторожно подступал к неприятельскому лагерю, как волк к овчарне. Влад, в прежние годы много времени проводивший с турками, знал, как устроена турецкая стоянка, поэтому теперь ему казалось, что он видит всё, что происходит по ту сторону рва и вала, утыканного дрекольями. Князь мысленно проникал даже к центру лагеря, где находился сам султан Мехмед.

Султанский шатёр, зелёный, как знамя пророка Мохаммеда, должен был при свете луны выглядеть чёрным. Представив себе эту полотняную громаду, румынский государь мысленным взором окидывал палатки из грубого небелёного холста, расставленные рядом с шатром султана и принадлежащие слугам. Видел он и самих слуг, многим из которых не хватало места в палатках, поэтому приходилось спать прямо на земле. В таком же положении находились янычары, да и конная охрана Мехмеда по большей части ночевала под открытым небом рядом со своими лошадьми, а вокруг них рядами спали верблюды, перевозившие имущество Мехмеда, начиная от личных вещей и заканчивая походной казной.