Светлана Лыжина – Валашский дракон (страница 32)
Утта читала быстро, но вряд ли потому, что имела хороший навык в этом деле. Скорее всего, она давным-давно выучила пресловутую поэму почти наизусть и читала по памяти, как «Отче наш». Такая мысль невольно возникала у юноши, когда он наблюдал, как бережно Утта переворачивает страницы – так обычно листают молитвенник или Библию.
Джулиано поначалу пытался воспользоваться случаем и перевести разговор на другое, говорить комплименты, но в ответ неизменно следовал строгий окрик:
– Оставь эти глупости! Лучше запоминай! В разговоре с узником тебе это обязательно пригодится. А если не интересно, тогда я читать не буду.
– Что ты, прелестная чтица! Мне очень интересно! – восклицал юный флорентиец.
Ему приходилось делать над собой усилие, чтобы сказанное казалось правдой. Он быстро устал от историй, лишённых подробностей и потому однообразных. Наверное, автор поэмы хотел, чтобы читатели непрерывно содрогались от ужаса, но Джулиано с некоторым удивлением обнаружил – монотонное перечисление казней может убаюкать не хуже колыбельной песни.
– Этот изверг очень любил варить своих жертв в больших котлах… – говорила дочка трактирщика, пересказывая очередной отрывок. – А иногда людям специально наносили раны, затем сыпали на эти раны соль и опускали несчастных в кипящую воду, а иногда жарили в сале… А ещё сказано, что истязаемым частенько вбивали гвозди в глаза, в уши, в другие части тела…
«Ах, попалась бы хоть одна необычная история! – вздыхал про себя флорентиец. – Пытки, казни, несправедливые войны… Сколько же можно слушать, как изверг пришёл в мирное селение, устроил резню, разграбил и сжёг храм, а затем добил выживших. И так без конца!» Перед глазами чередой серых, абсолютно не впечатляющих картин проходили всякие четвертования, утопления в нечистотах, травли собаками… и, конечно, много сцен с сажанием на кол.
Кто-то сброшен с башни, а кто-то брошен в пустой колодец. Кого-то подвесили за шею, кого-то – вверх ногами, кого-то – за волосы. Кому-то отрезали нос, кому-то выбили зубы, кому-то переломали кости, а кто-то пережил все эти мучения вместе взятые. Джулиано представлял, как в разные стороны летят отрубленные головы, руки, ноги, срамные части тел, но ему было совсем не страшно.
Некоторый интерес всё же представляли рассказы о том, как Дракула заставлял своих пленников поедать человечину, но Джулиано даже не собирался спрашивать узника в башне, правда ли это.
Владу не посчастливилось появиться на свет в Румынии – он родился на чужбине, за много дней пути от румынских пределов – но всё равно называл Румынскую Страну родиной. Отец сказал: «Это твоя земля». И сердце вторило: «Это твоё». А кому ещё верить? Перелётная птица живёт на родине не весь год, но знает, куда возвращаться из дальних странствий, и учит этому своих детей. Щедрая природа чужих земель, как ни старается, не может удержать пернатых странников, убедить их остаться насовсем – напрасно раскрывает перед ними свои богатства. Да и могут ли чужие богатства сравниться с теми, которыми владеешь ты на твоей земле!
Здесь есть всё: и горы, и холмы, и поля, и леса, и реки, и море. Горы огромны – не преминут напомнить человеку, насколько он мал и хрупок по сравнению с ними, – и в то же время они легки и воздушны, если приветствуют путника издалека, из синей дымки на горизонте. Горы могут даровать защиту или погубить, обнадёжить или ввергнуть в отчаяние.
Холмы знают о могуществе этих исполинов, и потому ещё в начале мира пришли к ним, пали ниц и застыли так, в вечном поклоне, спрятав головы и выставив покорные спины, не смея взглянуть на недосягаемые вершины. Минули тысячи лет с того времени, как на вершинах в первый раз выпал снег, затем растаял под лучами весеннего солнца, а от талой воды родились реки и нашли дорогу к морю. Уже давно вырос лес на каменистых склонах гор и спинах холмов. Уже давно нашли себе пристанище в этих краях звери и птицы, и всякая тварь, появились люди, уставили всё хатами и затопили печи. А спины всё не разгибаются.
Сколько же богатств есть в Румынской Стране! Сколько чудес! Разве найдёшь на чужбине такое множество рек, чистых ручьев и целебных источников? А где ещё растут луговые травы, которые так ароматны, и сочны, и сладки, что небесные стада порой спускаются с привычных пастбищ и бродят по этой земле, оставляя всюду клочки шерсти со своих белых брюх? Здешние кони считаются самыми красивыми среди лучших коней Запада и Востока, быки – одними из самых рослых и сильных, а здешнее вино пьют, и с большим удовольствием, во всех странах к северу отсюда.
Да что о том рассказывать, если лучше всякого краснобая поведает о Румынской земле её музыка! Вот играет кобзарь, дёргает струну щипком, и струна дрожит, как крылья бабочки, как полевой цветок, колышимый ветром. А если это струна на гуслях-цимбалах, то постучи по ней палочкой, обёрнутой в кожу, и услышишь звук тележного колеса, которое перекатывается по ухабам дороги, или плеск прыгающего по камням ручья. Трубочки во флейте, выстроившись по росту и прижавшись друг к другу, поют вместе с жаворонками. Звук рожка перекатывается по склонам холмов, взбирается на горные кручи и срывается вниз. Даже щёлканье бича, которым деревенский пастух подгоняет коровье стадо, подчиняется некоему ритму.
Льётся чудесная мелодия и вдруг становится танцевальной, и стремглав несется неведомо куда, будто боится остановиться и оглянуться. Не надо оглядываться, ведь следом бегут все беды и горести, о которых эта музыка помогает забыть!
«К сожаленью, не каждому сладко живётся на этой земле, и всё же, несмотря на горести, румынский народ не ожесточился, не зачерствел душой», – думал Влад, и ему порой казалось, что простой народ в Румынии почти сплошь добр, как праведники рахманы, о которых рассказывает румынская легенда. Будто бы живут эти праведники в далёкой стране, днём и ночью пребывают в молитве, питаются сырыми плодами, а пьют сладкую воду, вытекающую из-под корня огромного дерева. Рахманы никогда ни с кем не воевали, и Влад ясно видел, что его народ – по природе своей кроткий и миролюбивый – тоже не хочет воевать ни с кем.
И всё же воевать было нужно – нужно, потому что турки положили глаз на румынские земли. Не раз и не два пытались турецкие султаны сделать румынских государей своими слугами, а всё оттого, что хотели приобрести Румынию без боя. «Даже мой отец одно время служил туркам, – вспоминал Влад. – Но оставался бы он слугой вечно? Нет! Он бы отказался от турецкого покровительства при первой возможности. Вот и я не буду вечно кланяться султану». Так думал он, когда осенью, по окончании сбора урожая, ехал в Турцию отвозить дань. Возможно, в последний раз.
Как и раньше, ехать никто не принуждал. Даже в договоре, заключённом с Турцией, говорилось, что дань следует передать с рук на руки турецким чиновникам, а уж эти люди доставят её по назначению. И всё же Влад каждый раз сопровождал чиновников на всём их пути, а когда приезжал к султанскому двору, то получал приглашение явиться в личные покои Мехмеда, чтобы по старой привычке рассказать ему, что делают правители «северных стран».
Из бесед с султаном румынский князь и сам узнавал немало интересного. Даже по вопросам, которые задавал Мехмед, можно было судить о многом. Вот почему Влад приезжал при всякой возможности – случалось, что несколько раз в год. К тому же он стремился повидать своего брата Раду, которого турецкий правитель всюду возил с собой.
Пристанищем брата становилась то новая турецкая столица, получившая название Истамбул, то старая – город Эдирне. Встречи в последнее время становились всё более редкими, и Раду, казалось, уже был не рад. Другое дело – сыновья-чертенята, одному из которых исполнилось шесть, а другому – три. Когда Влад приезжал в своё жилище, стоявшее недалеко от султанского дворца в старой столице, дети кричали «баба», что означало «отец», лезли обниматься, удивлялись подаркам, которые привозил родитель, и рассказывали все, что успело случиться за те месяцы, пока он отсутствовал.
«Возненавидят ли меня эти дети, когда однажды поймут, что я больше не приеду? – спрашивал себя Влад. – Как же не хочется поступать с ними так! Я много раз говорил себе, что для разрыва с турками мне придётся рвать и живые связи, а не только мёртвые. Но как же разорвать живые?»
Думал князь и о «жене», которая, когда он видел её последний раз, снова носила ребёнка. К нынешнему времени она уже должна была успеть родить, а Влад даже не знал – сын родился или дочь, и что за имя дали новорожденному.
«И этого ребёнка тоже придётся оставить», – напоминал себе румынский государь, мысленно проклиная «щедрого» Мехмеда, подарившего женщину. То, что султан через детей стремится привязать Влада к Турции, стало очевидно уже после рождения первого сына, но как можно было избежать появления новых отпрысков?
«Что делать, чтобы она больше не рожала? – размышлял Влад, думая о турецкой “жене”. – Не спать с ней? А что толку?! Ведь дом, где она живёт, это как часть дворцовых покоев, потому что домашние слуги служат не только мне, но и султану. Что бы я ни предпринял, Мехмед быстро прознает. Если не буду спать с ней, мне тут же подарят другую невольницу, раз прежняя стала нежеланна, и вот тогда уж никуда не деться! Брезговать новой женщиной означало бы обидеть дарителя и не только обидеть. Тот сразу заподозрил бы неладное. Да и предприми я что другое, чтобы избежать появления новых детей, результатом стали бы всё те же подозрения или хуже».