Светлана Лыжина – Валашский дракон (страница 27)

– Не знаю. Наверно оттого, что я бывал у неё наездами и не успевал привязаться как следует.

– А правда ли, что гаремных женщин учат всяким занятным вещам, применимым в постели? Я слышал…

– Я тоже слышал, – раздражённо перебил узник, – но могу тебе сказать, что в невольницах, которых предпочитают турки, ценятся не умения, а девственность.

– Значит, на счёт умений это неправда…

– Скорее заблуждение. Я знаю, что в Турции всех невольниц, предназначенных для утех, учат особой походке, чтоб казались привлекательнее. Учат правильно смеяться, чтоб это не было похоже на ржание. Учат танцевать, петь.

– А я слышал, гаремные женщины часто грустны. Они ведь тоскуют в неволе.

– Особой грусти не замечал.

– А вот я ещё хотел бы знать…

– Вопрос о невольнице был последним, – строго сказал Его Светлость. – Больше я не стану говорить о женщинах.

– Вашей Светлости неприятен этот разговор? – Джулиано надеялся, что удастся вызнать что-то ещё, потому что разговор получился и вправду занятный. Такого при дворе у Матьяша не расскажут. – Почему Ваша Светлость не хочет об этом говорить?

Узник усмехнулся:

– Сходи, найди на улице нищего, который три дня не ел, и начни расспрашивать о тех блюдах, которыми ему раньше доводилось лакомиться. Расспрашивай, пока у него голодные колики не начнутся, а затем признайся – ты задавал вопросы просто так, а не потому, что хотел дать собеседнику денег, чтобы он мог купить себе поесть. Посмотрим, начнёт ли он браниться, или набросится на тебя с кулаками…

Флорентиец сочувственно посмотрел на узника:

– Простите Ваша Светлость, я не подумал…

– Да, тебе-то хорошо, ты свободен, а мне…

– …в ближайшие месяцы, а возможно даже в ближайшие годы, покушать не предвидится, – докончил флорентиец. – И потому Ваша Светлость не хочет разговорами разжигать аппетит? Понимаю.

– Так замолчи уже!

– А знаете, Ваша Светлость, – вдруг спохватился Джулиано, – я ведь могу рассказать кое-что о том, что поделывает нынешний султан. Ведь Ваша Светлость недавно спрашивали о войне с турками, и я знаю о войне кое-что. Просто с этими разговорами я совсем забыл…

– И что же ты знаешь? – оживился узник.

– Султан готовится к новому походу на христиан. Молдавский государь не раз говорил Его Величеству, что ожидает в своей земле турецкие орды.

– Молдавский государь? – ещё больше оживился узник. – А в Молдавии по-прежнему правит Штефан?

– Да, Ваша Светлость.

– И ты говоришь, что он отправляет послания Матьяшу?

– Да, Ваша Светлость, отправляет.

– Выходит, что Штефан с Матьяшем дружны?

– По крайней мере, не враждуют, – ответил Джулиано. – Вот раньше они враждовали, но затем пришли к согласию.

– И как давно? – спросил Дракула.

– Простите, Ваша Светлость, но я не помню, – юный флорентиец в который раз принялся извиняться за то, что не интересуется политикой. – Я только знаю, что враждовали они ещё до того, как я прибыл ко двору Его Величества. А сейчас живут вполне мирно.

Узник помрачнел, но вдруг с каким-то злым весельем прибавил:

– А известно ли тебе, что Штефан был моим другом? Я надеюсь, он и сейчас таковым остаётся, но ты говоришь, что мой друг пришёл к согласию с Матьяшем, который упрятал меня сюда. Вот не знаю, хорошо это или плохо…

– Ваша Светлость подозревает, что молдавский государь под влиянием Его Величества мог изменить своё отношение к Вашей Светлости?

– Ну, вот, даже ты заподозрил это, – заметил Дракула.

– Я этого не заподозрил.

– Тогда что ты думаешь по данному поводу?

– Я, конечно, ничего не понимаю в политике, Ваша Светлость, – Джулиано пожал плечами, – но возможно, что сближение молдавского государя с Его Величеством чем-то поможет Вашей Светлости. Что ни делается, всё к лучшему. Ведь не просто так появилась эта пословица.

– Выходит, и моё заточение здесь к лучшему? – с усмешкой спросил узник, но через мгновение сам же ответил с горечью: – А может, ты и прав. Не посади меня Матьяш в крепость, ещё неизвестно, что бы со мной стало! Может, не протянул бы и трёх лет. Пал бы, воюя с турками! А голова моя, набитая паклей, отправилась бы путешествовать по турецким областям, где её выставляли бы на площадях как доказательство военного могущества султана.

В течение следующего часа узник сидел в кресле совершенно неподвижно, глядя в одну точку, чем очень порадовал престарелого живописца – старику уже давно не попадалась такая смирная модель, но Дракула, конечно, сидел так вовсе не потому, что старался для портрета. Просто кузену Его Величества было о чём подумать.

Новость о Штефане занимала Влада недолго. «Откуда я могу знать, крепкое ли у него с Матьяшем установилось согласие, – рассуждал узник. – Зачем мне изводить себя понапрасну? Ведь неизвестно, так ли уж они ладят. Но даже если мой давний друг хорошо уживается с моим давним врагом, это в самом деле может обернуться благом. Что если Штефан попросил своего нового приятеля проявить ко мне снисхождение?»

«Незачем гадать!» – мысленно одёрнул себя заключённый румынский князь, ведь даже если Штефан о чём-то и просил, на решение Матьяша уже никак не удалось бы повлиять. Если что-то и можно было сделать, то много лет назад. Находясь в заточении, не следовало пытаться ловить воронов, а при каждом визите кастеляна в башню не следовало говорить о венгерском короле плохо.

Влад в который раз подумал: «А если б я вёл себя смирно и изображал покаяние, то как повернулась бы моя судьба? Может, давно уже оказался бы свободен? А вдруг Матьяш только и ждёт, что я смирюсь? Вдруг он ждёт даже сейчас и готов отпустить?»

Мысль об этом настойчиво соблазняла узника, но он гнал её прочь. Гнал он и мысли о женщинах, которых уже давно не видел даже издали, однако недавние расспросы о «любовнице» живо воскресили в памяти образ Луминицы. Влад не мог не думать о ней. Не мог не вспоминать её.

Теперь он вспоминал её уже повзрослевшую – такой она стала через два с половиной года после того, как была привезена из молдавских земель. Отроческая угловатость из неё исчезла, и теперь все линии тела сделались плавными, что ещё больше притягивало глаз. Начнёшь смотреть, а взгляд будто сам собой перекатывался с одной округлости на другую, с ложбинки на горку, с горки в ложбинку. Однако росточка у Луминицы не прибавилось. И ножки остались такие же маленькие.

Прежним остался и бойкий характер. А может, стал ещё бойчее, и временами Влад даже страдал от него, ведь Луминица, с детства усвоившая от матери, что пуще смерти нужно бояться худой молвы, так до конца и не свыклась со своим положением.

Казалось бы, счастья привалило. Даже в самых сладких мечтах старостова дочь не могла представить, что вместо опанков наденет расшитые башмачки и что шею ей будут оттягивать дорогие украшения. Луминица стала хозяйкой большого городского дома – не дворца, конечно, но государь проводил здесь столько же времени, сколько во дворце. Казалось бы – что ещё нужно?

И всё же старостова дочь признавалась, что каждый раз со страхом вступает под свод Божьего храма, потому что чувствует себя грешницей. Наверное, потому и старалась Луминица, как бы ни казалось это глупо, склонить Влада к женитьбе. Ожидая его в гости, наряжалась тщательно, подводила глаза чем-то чёрным по самому краю, будто собиралась напускать чары, и даже ела мёд, чтобы целовать её стало слаще. Когда долгожданный гость приходил, Луминица спрашивала, стала ли краше с первого дня знакомства, или подурнела, а, получив уверения, что прелестей стала ещё больше, со вздохом замечала:

– Жалко, что всё это только для греха и служит.

Влад привык, что его время от времени корят, призывают внять голосу совести, но однажды во время ужина Луминица совсем уж рассердилась, вскочила из-за стола и прямо пожаловалась – стыдно ей показываться людям в городе.

– Они что, тычут пальцем? – спросил Влад, предполагая, что только в этом дело. «Изловить наглецов, поотрубать лишние пальцы, и всё уладится», – мысленно добавил он, но Луминица опровергла это предположение, ответив:

– Нет, никто пальцем не тычет. Все кланяются.

– Почтительно или с издёвкой?

– Почтительно!

– Тогда чем ты недовольна?

– Они кланяются не из уважения ко мне, а потому что боятся твоего гнева! – жалобщица уже сама достаточно разгневалась, чтобы топнуть ножкой.

Влад оперся о подлокотник кресла и придал лицу такое выражение, как если бы собрался разбирать земельный спор меж двумя жупанами. «Что же всё-таки случилось? – размышлял государь. – Отчего она опять бушует?»

– Чего ты хочешь? – спокойно осведомился он.

– Чего я хочу? Не спрашивай, будто не знаешь! – Луминица подошла к нему ближе, и ножка в расшитом башмачке снова топнула об пол.

– Я не могу жениться на тебе, – ответил Влад.

– Потому что мой отец – деревенский староста? Ах, зачем же ты увёз меня из родительского дому! – жалобщица закрыла лицо ладонями, будто плача. – Не увёз бы, так не пришлось бы мне изведать столько стыда!

– А зачем ты улыбалась, стоя на дороге?

– Дурочка была! – Луминица отняла руки от лица и снова топнула ножкой.

Влад тоже начал закипать:

– Вот и я, видно, дурак был. Схватил в Молдавии первое, что попалось на глаза. В другой раз буду выбирать тщательнее, а тебя верну твоему отцу, как негодный товар.

– Я, по-твоему, негодная? – обиделась старостова дочь. Минуту назад она сожалела, что покинула отчий кров, но теперь всем своим видом показывала, что совсем не стремится туда вернуться.